На главную страницу Написать письмо Распечатать страницу оглавление
Аскар Полонский ИЗ НАПИСАННОГО ЗА МНОГО ЛЕТ,
РИФМОВАННОГО И НЕТ.

Непридуманные рассказы (Часть 3)

САМЫЙ УЖАСНЫЙ ДЕНЬ В МОРЕ*

Эта страшная история произошла с нами в 1957 году, когда мы, будущие сотрудники АНИППР, БалтНИРО (затем АтлантНИРО )**, работали еще в Мурманске, в Перспективной научно-промысловой разведке Мурмансельди. Мы находились в Норвежском море на мурманском среднем рыболовном траулере, принадлежавшем ПИНРО,* – СРТ – 4225 «Профессор Сомов» . Мы - это гидролог Валентин Колесников, гидробиолог Лев Грузов и я – ихтиолог Аскар Полонский. Собрались мы все вместе у капитана в каюте. И, разумеется, не без повода: у всех нас троих день рождения приходился на 11 июня, то есть на сегодня. К тому же подфартило: заштормило, на следующий день синоптики тоже обещают шторм - работать не надо, можно будет отоспаться... Был еще и четвертый именинник-заочник, в виде фотографии, которую я возил с собой - Жак-Ив Кусто - и , отмечая свой день рождения, сначала первую рюмку предлагал выпить за его здоровье как, впрочем, и сейчас, но только, к сожалению, теперь не за здравие, а за упокой (я тогда бредил его экспедициями, исследованиями, сам занимался подводной охотой, позже сдал экзамены на инструктора ДОСААФ,*** «опускаясь» в барокамере на 30 м, чтобы можно было плавать с аквалангом ). Пятому имениннику, родившемуся с нами в один день, - Александру Анатольевичу Баралу, заместителю начальника промразведки Мурмансельди,- мы заблаговременно дали телеграмму с поздравлением и сообщением:«Поднимаем бокалы ваше здоровье»... Капитан свистнул в рубку по переговорному устройству и приказал держать судно носом на волну, чтобы меньше качало. Мы, предвкушая застолье, занялись его подготовкой, сервируя стол, нарезая закуску, а Лёва, которому, как наиболее стойкому из нас, отдали на хранение до этого торжественного дня все наши алкогольные запасы, отправился за ними в свою лабораторию, расположенную в трюме. Перед рубкой на палубе находился кап, ведший в тот трюм, где среди заформалиненных проб планктона и бутылей с формалином хранились и наши «бутыльеро».
Валентин прошел в рубку следить за действиями Льва и, в случае чего, спуститься вниз, на палубу, чтобы помочь тому - море разболтало, ветер был уже баллов до семи... Выскочил из капа Грузов без деревянной переноски, в которую вместо планктонных банок он должен был поставить и замаскировать бутылки со спиртным, дабы не смущать неименинников, и - с очумелым видом, как нам тут же сообщил прибежавший в капитанскую каюту встревоженный Валентин. У меня ёкнуло сердце...
Когда Грузов пришел в каюту, он сообщил , что штормом сорвало крепёжные концы и все наши три бутылки водки и одна из его бутылей с формалином разбились, их осколки перемешались со всем их содержимым, все это плещется от борта к борту, без противогаза туда не войти и у него еле хватило сил выскочить наружу...

Это был единственный день рождения в моей жизни, взрослой, разумеется, жизни, ужасный день, когда мне, да, думаю, и всем оcтальным тоже, пришлось отмечать его чаем под солёные грибки и огурчики.

Конец 1990-х (2000?)

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

* Этот и два следующих рассказа из 3-й главы в "бумажном" виде - см. Федеративное агентство по рыболовству, АтлантНИРО, Калининград, 2012, Кн.2, сс.125-136
**АНИППР – Атлантическая научно-промысловая перспективная разведка; БалтНИРО, АтлантНИРО, ПИНРО – соответственно, Балтийский, Атлантический, Полярный научно-исследовательские институты рыбного хозяйства и океанографии.
***Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту.



ЛЮБОВЬ И ТРОПИЧЕСКАЯ ЛИХОРАДКА, ЯШКА, СТЁПКА, ПОЛЬ И ДРУГИЕ

В 1961 г. научно-поисковое судно Атлантической научно-промысловой перспективной разведки (АНИППР) при АтлантНИРО - СРТР*-9006 «Олекма», как гласил раздел программы работ «Цель рейса», должен был выйти из порта Калининград для выявления промысловых скоплений рыб на шельфе Западной Африки от Касабланки до Конакри и для комплексного изучения районов образования скоплений сардинеллы. Выход судна планировался на первую пятидневку месяца. Но, как это почти всегда бывало на практике, отойти в намеченный срок нам не удалось: то что-то в последний момент сломалось, - нужно отремонтировать, то кто-то из экипажа заболел, а для его замены необходимо время... Отошли от причала только 15-го апреля.
Капитаном судна был Арам Агаджанович Хачатуров, его помощником по научной части – океанолог Константин Кухоренко, гидрологом – Герман Фомин, ихтиологом - я, то бишь Аскар Полонский. Помимо стандартной «научной обоймы», в связи с малой изученностью в то время района и объектов лова, на судне для фиксации малоизвестных видов, изготовления их чучел находился сотрудник организовывавшегося в АтлантНИРО музея Игорь Филатов и для изучения грунтов района - геолог Юрий Сенин. Последнему помогал и делился опытом командированный из ВНИРО (головной институт – Всесоюзный) кандидат геолого-минералогических наук Авилов Игорь Капитонович.
Мы с Кухоренко поселились в одной каюте, ему по жребию досталась верхняя койка, мне - нижняя. В одной каюте – это было удобно: раньше я ходил в экспедиции только в Северо-Восточную Атлантику и южных рыб не знал , а Косте многие из них уже были знакомы, так что на их определение у меня будет уходить меньше времени. Зато тех, которых не знал он, мог по соответствующим литературным источникам определить я. Ему же необходимо было точно знать научные, то есть латинские названия всех рыб, обитающих в районе исследований, так как он делал их акварельные зарисовки (и, надо сказать, не хуже профессионального художника, особенно в части точного соответствия всех морфологических признаков: лучей в плавниках и т.д.) для издания иллюстрированного определителя, которым могли бы пользоваться не только научные работники, но и рыбаки-промысловики. Этому его умению я жутко завидовал, правда белой завистью. Мне казалось (да и сейчас я думаю точно так же),что, худо-бедно, но научиться можно всему: изучить высшую математику, японский язык, научиться писать какие-никакие стихи, романы, играть на гитаре, руководить кем- либо или чем- либо... Но рисовать... Для этого необходим талант или, как минимум, способности. А они – или есть, или их нет, как у меня. Хоть ты тресни! Костя к тому же, обладая хорошим чувством юмора (правда, чаще, когда это не касалось его лично, в противном случае он вполне мог не принять даже
безобидную шутку), рисовал в туши превосходные смешные рисунки в духе датчанина Херлуфа Бидструпа, когда действие показывается в динамике, с помощью следующих один за другим двух – четырех рисунков. Да и вообще, казалось, что он умеет всё: забегая вперёд скажу, что когда у гидрологической лебёдки сгорела обмотка якоря и судовые механики сообщили, что перемотать ее в море невозможно, Костя взялся за ремонт сам - и через сутки мы уже могли делать с её помощью гидрологические и планктонные станции. Зато я умел рифмовать, а посему, благо переход в район работ большой и свободного времени достаточно, по предложению Кости начал сочинять шутливую песню о нашем судне, в которой должны быть отражены затяжной отход из порта, наше желание заработать в рейсе так, чтобы после него можно было бы купить по мотоциклу «Ява». (Об автомашинах мы и не мечтали, так как в свободной продаже их тогда не было, а простой, беспартийный, неноменклатурный советский человек, даже имея деньги, купить машину мог только после многолетнего стояния в очереди, имея при этом ещё и ходатайство «тройки» - дирекция, партийная  организация и профсоюз. Или же по блату.). Костя же собирался проиллюстрировать песню соответствующими рисунками.
«Песня» получилась довольно озорной.
Начало было таким:
На юг «Олекма» отходила много суток,
Мы навестили всех знакомых проституток,
Аванс весь пропили, продали спецодежду
И на валюту лишь оставили надежду.
И т.д. и т.п., куплетов 10-12.
Был там и такой куплет:
Мы поработали немало и на славу,
Ловили рыбу, брали планктон, пробы грунтов.
И после рейса мы купить хотели «Явы»,
Но слишком мало дали нам английских фунтов.**
Кончалось это тем, что для того, чтобы купить «Явы», надо cходить еще в один рейс....
Пока писался текст, переход закончился, начались траления, и Кухоренко уже надо было рисовать не иллюстрации к «песне», а выловленных рыб.
Помимо нашей «Олекмы» в районе работали еще два научно–поисковых судна АНИППР АтлантНИРО: СРТР – 9015 и СРТР – 9016. Они были в составе 2-й экспедиции по промышленному освоению ярусного промысла тунца в Тропической Атлантике. Руководил ею зам. начальника АНИППР, капитан дальнего плаванья Петр Кириллович Долгов, с которым мы начинали работать ещё будучи в Мурманске, в промразведке Мурмансельди. В составе научных групп на этих судах были наши товарищи: ихтиолог Виктор Жаров и океанологи Юрий Торин, Николай Хлыстов и Валериан Юров. Эти два судна вышли из Калининграда несколько раньше нашего и уже успели побывать в иностранном порту. К сожалению заход оказался очень неудачным. Через некоторое время из радиограмм мы узнали, что на этих судах несколько человек заболели тропической лихорадкой. В то время прививок от неё морякам еще не делали (и как я потом узнал, беседуя с одним из нескольких сотен работников советской колонии, строивших в Гвинейской Республике аэродром и дороги, им также не делали, но каждый день в целях профилактики, так как ежесуточно заболевало по нескольку человек, давали лекарство, чтобы болезнь протекала в легкой форме), и это закончилось трагедией: молодой спортивный парень – второй штурман одного из этих судов скончался, а руководитель экспедиции Долгов чрезвычайно сильно заболел.

Заход в столицу Гвинейской Республики г. Конакри у нас планировался на двое суток, но пробыли мы там четверо суток, так как пришлось похоронить штурмана на берегу: хоронить в море запретило калининградское начальство, а привезти его на родину не было возможности: на судах не имелось морозильных камер. Когда я навестил Долгова на стоявшем у причала рядом с нами судне, то ужаснулся: вместо спортивного вида крепыша лежал в койке почти без движений ребенок - Долгов похудел килограммов на тридцать. На мой вопрос узнаёт ли он меня, он смог ответить лишь опусканием век. (К счастью он выздоровел и впоследствии смог приступить к работе.). А через некоторое время «затемпературили» и многие моряки нашего судна, в том числе и я. Лекарств от тропической лихорадки в то время на судах ещё не было. И быть бы беде, но нас выручила...любовь. Кухоренко уже бывал здесь не единожды и он, молодой, симпатичный да к тому же ещё тогда и не женатый, видно крепко приглянулся переводчице нашего посольства (не помню уже сейчас точно, в Гвинее или в Сенегале). Когда мы зашли в порт, она зачастила к нам на судно. А когда узнала, что у многих из нас поднялась температура, то притащила пол-банки бигумаля из посольских запасов – радикального средства в то время от тропической лихорадки. Капитан тут же вызвал меня и, как единственного человека на судне, непосредственно причастного к биологии, что ближе всего к медицине, назначил «врачом». Я развешивал на аптекарских весах необходимые дозы лекарства, и каждый член экипажа тут же его принимал, два - три раза в день, сначала под присмотром капитана или старпома, но вскоре к этому уже все привыкли и не отлынивали, тем более что наказание за несвоевременное принятие лекарства предусматривалось суровое - лишение выхода на берег. Через несколько дней температура у всех заболевающих спала, и мы продолжили рейс, отделавшись лёгким испугом.
Пока мы стояли в Конакри, к нам на судно иногда заходили в гости местные жители. Одним из первых оказался полицейский, охранявший причал. В то время в тропических рейсах ещё выдавали сухое вино, по пол-литровой бутылке на двоих в сутки. Матросам, да по-моему и другим членам экипажа, работавшим посменно, его выдавали «в разлив», ставя откупоренные бутылки на столы в кают-компании, а членам научной группы, которые из-за непрерывно следующих друг за другом тралений , все уловы которых надо было разбирать и определять их видовой состав, или из-за целого ряда гидрологических станций не всегда могли его выпить, давали по бутылке на два дня. Поэтому у нас иногда появлялся приличный запас вина, и во время захода мы могли у себя на судне даже принимать гостей. Матросы, которым мы дали несколько бутылок, угостили полицейского - «завязалась дружеская беседа». Закончилась она обменом подарками : по просьбе полицейского матросы подарили ему несколько крупных рыбин. Он их очень шустро упаковал, приторочил к багажнику непривычного для нас вида велосипеда с моторчиком, расположенным пониже руля, и уехал, а вскоре вернулся очень довольный и сообщил, что продал рыб жене и теперь у него есть на что после смены «добавить». Матросы попросили его достать для них обезьяну. Полицейский опросил нескольких портовых мальчишек, но обезьяны ни у кого из них не было. Зато они принесли красивого, величиной чуть поменьше голубя зелёного африканского попугая. Звали его Поль. Говорить он не умел, но мог очень красиво и мелодично посвистывать. К тому же он оказался очень ласковым и не кусачим. Второго такого же попугая, но чуть покрупнее и, видимо, постарше, довольно вздорного, кусачего («чуть что не по ём –сразу!»), звали его Стёпка, позже нам подарила переводчица посольства. А обезьяну- мартышку еще днем позже матросы всё же у кого-то выменяли то ли на рыбу, то ли на «руськи щапка» (шапки-ушанки, которые входили в состав спецодежды членов экипажа, почему-то пользовались у местных жителей ажиотажным спросом). После появления на судне Яшки – так матросы назвали обезьянку - их интерес к попугаям пропал, и обе птицы оказались в нашей с Кухоренко каюте. А Яшке матросы сшили шикарную тельняшку, в которой он потешал всех своими выходками. Собирались смастерить ему ещё и бескозырку, да не успели, недолго прожил он на нашем судне. После очередной Яшкиной «шкоды» капитан приказал высадить его на берег. А получилось это так. Капитан наш – горский еврей, невысокий, но широкоплечий, плотный, на голове у него волосы оставались только по окраинам, зато грудь была заросшей, как джунгли Амазонки. И, естественно, когда кэп, наслушавшись рассказов штурманов о том какой Яшка забавный, решив с ним познакомиться поближе, взял его на руки (дело -то было в тропической Африке, все
ходят на судне в одних шортах, без маек) тот сразу же запустил в капитанские «джунгли» свою лапу и начал выдёргивать излишнюю, по его мнению, растительность. Что творилось с капитаном, мне сейчас на бумаге не передать, это надо было смотреть и слушать! Испуганные матросы стали отдирать Яшку от капитанских зарослей, но тот, напоследок, решил их оросить, видимо, чтобы лучше развивались... И участь Яшки была решена, капитан дал три часа на его «депортацию». Матросы хотели было упросить капитана оставить обезьяну на судне, но старпом их отговорил, сказав что через месяц, когда мы вернёмся в Калининград, ветврач всё равно заберет его на карантин, а потом отдаст в зоопарк… Через пару часов находчивый старпом, по вине которого чуть ли не в самом начале рейса мы потеряли один из своих якорей, обменял Яшку у  рядом стоявшего мурманского судна на якорь какого-то иностранного парохода, который мурманчанам попался в трал.

Как только мы отошли от причала, выяснилось, что один из попугаев, а, именно, Стёпка, пропал. Поль же сидел на своем ящике из-под посылок и дремал. Дверь нашей каюты оказалась распахнутой, хотя мы с Костей, выходя, её всегда прикрывали… Обшарили всё судно, но Стёпки нигде не было. По-видимому, когда судно дало ход, выходя в море, Степка оказался на палубе и либо сам свалился в воду, либо его сдуло, и он утонул, так как летать не мог: и у него, и у Поля крылья были подрезаны. Жаль было, конечно, но что делать? Стали думать как нам сохранить Поля, чтобы его по прибытии в Калининград не отобрал ветеринар. Придётся при последнем заходе в Гибралтаре покупать бутылку хорошего виски... «А, вот, ещё,- поделился опытом Костя,- некоторые провозили попугая в пустом чайнике, он там сидит темноте тихо и спит, а чайник открыто стоит на столе – никому и в голову не придёт заглянуть внутрь». На том и порешили: из двух способов один, да пройдёт. Вечером, когда оказались мористее и немного посвежело, Костя, собираясь в рубку, чтобы наметить на завтра участок для поисковых работ, снял с палки для шторки над кроватью висевшие на ней брюки и стал было их натягивать. Внезапно он чертыхнулся и уронил их на пол. Одна из штанин, вдруг, зашевелилась, приподнялась, и из нее вылез недовольный внезапным пробуждением Стёпка: ему не понравилось спать при свете, он залез в брючину, уцепился когтями за её материал, повис вниз головой – и уснул…
А перед приходом в Калининград мы повесили на перекладину брюки, засунули в каждую штанину по попугаю и никаких проблем при возвращении домой вчетвером у нас не возникло.

P.S. Оба попугая жили у меня дома, пока Костя не решил сделать подарок знакомым. Естественно, что я отдал ему Стёпку, с которым у нас были прохладные отношения. С Полем же мы жили душа в душу: меня он обожал, мою жену снисходительно терпел. А, вот, тёщу, И.К.Ахрап, корректора «Литературной газеты», приехавшую во время отпуска погостить к нам в Калининград – добрейшую и вообще лучшую в мире тёщу, с которой у меня были прекрасные отношения, почему-то сразу возненавидел, хотя она своим поведением не давала ему для этого основания. Возможно не мог простить ей эффектный вид: иссиня-чёрные волосы (лишь через несколько лет я догадался, что они покрашены, заметив седину корней), яркие губы, со вкусом подобранные к пышным формам наряды и украшения, что, по его мнению, могло отвлекать людей, и особенно меня, от любования им самим. А последнее он прекрасно чувствовал и обожал нравиться. Поэтому, когда тёща проходила мимо его клетки, в которую он забирался только на ночь, а днём обычно сидел на её крыше, он спрыгнул и коршуном вонзился в её оголённый локоть, прокусив до крови и вогнав её в слёзы…
Возвращаясь с работы, я с порога насвистывал неслож ный мотив. Поль тут же отзывался таким же, но более мелодичным и, бросив все свои дела, нёсся ко мне, помогая ногам подрезанными крыльями. Подбежав, хватался клювом за брючину, подтягивал ноги…и через минуту оказывался на моём плече. Там любимым его занятием было нежно теребить мочку моего уха, мелодично посвистывая при этом. Но через некоторое время эта идиллия прервалась. Дом, в котором почти все жильцы были сотрудниками нашей организации, находился на отшибе. Рядом имелась столовая, вечером работавшая «рестораном», поскольку дополнялась спиртным и радиолой, с немногочисленными посетителями обычно. В отсутствие моей жены я нередко ужинал там. На этот раз за мной увязался товарищ, не поладивший в тот вечер со своей женой. Ужинать мы пошли с Полем, который не захотел покидать моё плечо. В столовке мы устроились в укромном уголке. Поль впервые попал в общепит, но сделал вывод, что всё принесённое официанткой – это на троих. А посему спустился на стол и принялся выбирать из тарелок то, что ему казалось наиболее вкусным. Насытившись, он подгрёб к стакану с белым сухим вином. Я не сомневался, что он попробует содержимое и отойдёт, так как дома он даже фруктовым сокам предпочитал чистую воду. Но не тут-то было. Поль так присосался к стакану, что когда я попытался оторвать от него, заскандалил: начал кричать противным скрипучим голосом, махать крыльями, цепляться когтями за скатерть. Пришлось оставить его в покое, чтобы не привлекать внимание официантки.
Через некоторое время Поль так упился, что стал падать с моего плеча, когда мы засобирались домой. Пришлось нести его в руках. С жёрдочки он свалился и уснул на полу клетки… А наутро я его не узнал: он щипался, кусался, не лез, как обычно, ко мне на плечо и даже спрыгнул вниз, когда я его туда посадил. И никакой былой нежности ко мне больше не проявлял. Возможно наши отношения через какое-то время потеплели бы. Но вскоре я попал в больницу, а жена, которой не нравилось, что Поль сильно мусорит своими семечками, скорлупой орехов и прочим, не смогла совмещать уход за ним и за моими аквариумными рыбами - с работой, больницей,  продуктовыми магазинами… И предложила подарить Поля любителю-орнитологу, который об этом очень просил. Мне пришлось согласиться и… «обеспопугаиться».

Конец 1990-х (2000?)

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
*СРТР – средний рыболовный траулер-рефрижератор.
**В загранрейсах часть заработка выдавали в иностранной валюте.

 



Из цикла очерков к «Истории изучения новых районов промысла Мирового океана и их биологических ресурсов»

« МЁРТВАЯ ВОДА »

В июне 1957 года в Северо-Западную Атлантику, чтобы выяснить условия, благоприятные для образования промысловых скоплений сельди, вышла объединенная научно-поисковая экспедиция из трёх средних рыболовных траулеров: мурманского СРТ-4225 «Профессор Сомов» и калининградских СРТ-1045 и СРТ-308 «Алазань» ( о последнем – жуткой развалюхе, старой еще постройки, с открытой кормой, матросы говорили так: « Что за судно, что за срань? – Это судно – «Алазань»). Руководил экспедицией начальник Научно-промысловой перспективной разведки Мурмансельди Петр Кириллович Долгов, капитан дальнего плаванья,- среднего роста, крепкий (в юности занимался акробатикой, тяжелой атлетикой), спокойный, даже несколько флегматичный в разговоре, но с хорошо развитым чувством юмора молодой человек - ему, кажется, ещё не было и 30 лет, а начальником рыбразведки он стал в 26 лет. Он был опытный моряк, уже успевший покапитанить и даже получивший орден за экспедицию при которой у Шпицбергена были обнаружены промысловые скопления полярного «залома» - крупной атлантическо-скандинавской сельди. Он же являлся и капитаном СРТ-4225, на котором находились все мы, члены научной группы: гидрологи Валентин Колесников и Юрий Новожилов, гидробиолог Лев Грузов и ихтиолог, а по совместительству и лаборант, обрабатывающий гидрохимические пробы – я, Аскар Полонский.
В начале июля мы уже были у мыса Фарвель, на юге Гренландии, где стали продвигаться вдоль её восточного побережья к северу, галсами, проводя гидрологические и планктонные станции.

Старпомом у Долгова был представительный, крупный – на голову выше его, - нестарый ещё мужчина - бывший капитан подводной лодки, отчисленный из ВМФ за какие-то прегрешения. Второй штурман, напротив, был намного ниже Долгова и «тянул» где-то на метр пятьдесят с чем-то, особенно если вместе с кепкой. В кепке, кстати, а также в видавшей виды телогрейке он всегда и был на судне, а форму надевал только на берегу. Звали его Вася. Фамилию его я, к сожалению, забыл, но так называла его вся команда. «Дедом», то бишь старшим механиком, был Женя-одессит, среднего роста, худощавый, с хитроватыми глазами, склонный ко всяким розыгрышам и подначкам. Второй механик, Слава (мой сосед по каюте со второй половины рейса , когда я после подхода к плавбазе, на которую мы пересадили шедшего с нами пассажира, переселился к нему на освободившуюся койку) - выше среднего роста, худой, с большими голубыми и какими-то усталыми глазами на вечно чумазом во время вахты лице. Он был, как теперь говорят, настоящим трудоголиком - очень работящий, ни минуты не сидит без дела в машинном отделении и пока не приведет всё в порядок, не вылезет из него. К тому же Слава был человеком мягким, любящим, но ревнивым мужем, хорошим отцом своего маленького сына, человеком очень обязательным и приятным в общении, за весь рейс между нами, как говорится, и кошка не пробежала. Фамилий ни Жени, ни Славы я, к сожалению, не помню, а отчеств – и раньше не знал - все мы были примерно одного возраста, и они называли друг друга по именам, мы с Валентином их тоже, а они нас, почему-то, только по отчествам, то ли из уважения к нашим высшим образованиям, то ли к науке вообще, а, скорее всего, меня - из-за трудно запоминающегося имени, а Валентина Колесникова – возможно из-за его начальнического тона, которым он иногда любил говорить с посторонними, особенно «приняв на грудь». Еще запомнился мне гидроакустик Николай Рева. Половина, если не больше, матросов были из «ворошиловцев», вышедших по бериевской амнистии 1953 года, подписанной Ворошиловым, исполнявшим тогда роль Председателя президиума Верховного Совета СССР. Почему я так подробно описываю некоторых членов экипажа, станет ясно ниже. Прошу читателей немного потерпеть.
Работа была напряженной, за десять суток в Датском проливе, разделяющем Гренландию и Исландию, мы выполнили свою «порцию» станций - гидрологические - батометрами, по горизонтам, от поверхности до глубины 750 м, планктонные – до 100 м. И были очень рады, когда встретились с одним из калининградских судов.
Оба СРТ пришвартовались один к другому - пошёл обмен куревом, продуктами и всем чем только можно, но не спиртным, которого уже ни у кого не было, а, самое главное,- кинофильмами.
В это время я ещё жил в носовом кубрике, в каюте на двоих, с одним из матросов-ворошиловцев». Наше сосуществование было вполне мирным и даже доброжелательным. По какой-то надобности я спустился по трапу в свою каюту, слышу в соседних идёт разговор на повышенных тонах. Вскоре зашёл мой сосед по каюте, Паша, и попросил: «Семёныч, выйди минут на десять... Нам Саньку-жлоба маленько проучить надо, чтоб без свидетелей...». Я спрашиваю: «А что, он опять курево или сало зажимает?» - Здесь я немного отвлекусь от нашего с ним разговора, чтобы было понятно о чем речь. Саша-боцман - молодой, чернявый, стройный и внешне симпатичный парень из украинского села, хозяйственный, запасливый, что боцману делает честь, но прижимистый (и здорово), что трудно переносится в жизни, особенно в море, на судне. Когда у всех нас почти закончилось курево и мы, чтобы растянуть его, просили друг у друга, кто в данный момент курил, оставить на пару затяжек, матросы, помогавшие делать планктонную станцию, засекли боцмана, курившего втихаря в гальюне, чтобы никому не оставлять докурить. Особенно возмутило их то, что он выбросил большой «бычок», всплывший на поверхность, а я тогда был взбешён тем, что вместо планктона (при проведении разрезов у ихтиологов нет работы, и мы с Грузовым поочерёдно выходили делать планктонные станции, так как он обрабатывал большую часть проб прямо в море) мне в сетку попало боцманское то, от чего её придётся долго отмывать (на всех гальюнах висели объявления, запрещавшие пользоваться ими во время проведения планктонных станций, чем боцман пренебрёг).
- А теперь продолжим наш с Пашей разговор. - «Нет, хуже,- сказал Паша.- Он и играть-то на баяне не умеет, только пиликает чуток, да и то с ошибками, а у калининградцев баянист есть, настоящий, в ресторане играл...Мы попеть под баян хотели, вместе, а Санька, жлоб, не даёт его». Я вышел... Через полчаса по какой-то команде старпома на палубе появился боцман, с заплывшим глазом («Качнуло - ушибся»,- обяснял он потом). Но баян матросам так и не дал. Стойкий оказался товарищ.
Мы еще продолжали смотреть калининградские фильмы, а они – наши, когда по судовому радио, вдруг, раздался голос старпома: «Палубной команде... Команде... выйти на палубу!»
-Кино приостановили. Мы высыпали из салона,* кто на палубу, кто в рубку или на верхний мостик,- посмотреть в чём дело. Я увидел с палубы, что Долгов наверху, на мостике, по правому борту что-то разглядывает в бинокль, старпом тоже вглядывался туда же. Стали смотреть и мы: что-то белеет справа, далеко, не понять что такое. Может быть небольшой айсберг? –Долгов что-то сказал старпому, тот кивнул...и из репродуктора послышался его голос: «На палубе, приготовиться, будем сниматься с якоря, всем по своим местам !» - Заработал главный двигатель, затарахтела якорная лебедка. Вскоре раздалась команда: «Отдать швартовы!» И не успели матросы выполнить эту команду, как внезапно раздалась другая, Долгова : «Руби швартовы!» Боцман и матросы перерубили сизальские канаты, которыми были спарены суда, и каждое дало полный ход. А мы, находившиеся на палубе, увидели, что на нас быстро надвигаются льды. И чем они ближе приближались, тем быстрее, казалось, они несутся на нас. Наши суда бросились врассыпную, и мы потеряли из виду СРТ-1045. Скорости у нашего СРТ не хватало и вскоре первые льдины слегка наподдали судну в корму, а затем стали заплывать по бокам и вперед. За маленькими льдинками стали появляться всё более и более крупные, и уже не плоские, как вначале, а массивные, напоминающие небольшие айсберги.

Мне, как и другим членам научной группы, не приходилось ещё бывать в подобных ситуация и вначале я, не понимая опасности, фотографировал на память эти напирающие на судно льды, чтобы было потом что показать своим московским друзьям. Помню, что фотографировал их и еще кто-то . Но постепенно обстановка стала накаляться. Стало темнеть, появился туман, всё более сгущаясь. А тусклый свет луны, окруженной радужным ореолом, и даже прожектора судна не давали возможности видеть что творится, хотя бы за несколько десятков метров вокруг. Корпус судна то ли скрипел, то ли потрескивал от сдавливающих его льдов. Некоторые льдины, сдавленные соседними выпирались частично из воды, вставали вертикально (и их верхушки поднимались выше нашего верхнего мостика), а когда те немного расходились,- переворачивались, кроша соседние и крошась сами или падали на чистую воду и поднимали фонтаны брызг. Не дай бог такая дурища шлёпнется на наш пароход! -«Раздавит. Погибнем,- пошли разговоры среди палубной команды.- У нас же и водонепроницаемых отсеков нет, только двойное дно. Пробьет его – и пойдём ко дну, рыб кормить...И всё из-за «науки»… Им статьи надо писать, диссертации... Сами подохнут - и мы из-за них!..» Мы с Колесниковым и Новожиловым почли за благо покинуть палубу. Сначала мы с Валентином поднялись в рубку и стояли так, чтобы не мешать Долгову, всё время переходящему через неё, с правого борта на левый - и обратно , пытаясь рассмотреть что же творится вокруг и наблюдая за тем что просигналят впередсмотрящие, расположившиеся на носу судна. Видно было, что и Долгов, обычно спокойный и неторопливый, сейчас нервничает. Невозмутимым оставался лишь наш миниатюрный «сэконд» - второй штурман Вася (когда мы стояли внизу, на палубе, оттуда в открытое окошко рубки виднелась лишь его голова). Он давал указания рулевому менять курс, свистел в переговорную трубку, в машинное отделение, где дежурил его друг - второй механик Слава, четко выполнявший его команды. Пошли разговоры о том, что, возможно, придётся высаживаться на льдину (они укрупнились и некоторые представляли собой уже целые поля), в надежде что нас снимет СРТ-1045, находящийся в менее тяжёлых ледовых условиях, или СРТ-308... но он далеко, не успеет... А SOS давать нельзя, потому что лето теплое, и мы забрались слишком близко к берегу, так близко до нас, наверное, никто не заходил (и это в разгар «холодной войны»!), в такие льды только нансеновский «Фрам» забирался, но у него низ яйцеобразный был, льдами не раздавит , а вытолкнет наверх... А если мы SOS дадим, то может американский самолет или вертолёт прилететь, у них тут недалеко военная база, - бомбочку бросит - и поминай как звали... либо будет международный скандал...полетят и командирские головы...и всем в моря больше не ходить...
Вася опять командует, - Слава - второй механик, не отходящий от переговорной трубки, тотчас же реагирует, и судно успевает отработать назад, прежде чем громадная льдина, вставшая на попа и начавшая клониться, не грохнется навзничь и не накроет судно. Если те, кто сейчас на палубе или в рубке ещё могут успеть выбраться на льдину, то Славе, находящемуся в машинном отделении, уж точно не спастись, но он чётко продолжает выполнять команды Василия. Следует новая команда. Судно упирается носом в огромное ледяное поле и медленно, натужно начинает его отодвигать – ещё на несколько метров продвинулись... Но вскоре всё это прекратилось, стало твориться что-то странное: главный двигатель работает на всех оборотах, а мы стоим на месте, судно перестало двигаться... Машина работает «на всю катушку», а СРТ стоит... И впечатление такое, что нам отсюда теперь не выбраться. Вот, когда у каждого «шарики-то забегали»... « Этого нам только не хватало! Теперь-хана!» - Почти все моряки на палубе, в спасательных жилетах. Мы с Валентином Колесниковым – в рубке, в сторонке, чтобы не мешать Васе, перебегавшему с одной её стороны на другую и обратно, контролируя обстановку. Вижу у гидроакустика Николая Ревы, почти не отрывающегося от козырька локатора, руки подрагивают. Спрашивает: «Как, Семёныч, если выберемся, будешь ещё в моря ходить?» -Мне уже тоже не по себе, осознал обстановку, но и слабаком показаться не хочется, отвечаю:«Если выберемся - придётся, это специальность моя, да и на берегу за гроши работать не хочется». -«Нет, а у меня это тогда - последний рейс. Уеду к матери, на Украину, я могу хоть на тракторе, хоть на комбайне...» (кстати, после этого рейса он действительно то ли уволился из промразведки, то ли стал ходить на промысловых судах, которые работают в освоенных, менее опасных районах; а, может быть, и уехал на родину, по крайней мере в списках экипажей наших судов его фамилии я больше не видел, да и в Мурманске, где морякам трудно не встретиться, я его не видел вплоть до переезда всех нас вместе с организацией в январе 1958 г. в Калининград). Но, наконец, судно снова обрело ход. Прошло уже много часов, ноги устали. Чувствуя что пользы от нас никакой, да и чтобы не мешаться, мы с Валентином ушли из рубки. Я решил, что если уж придётся высаживаться на льдину, когда дадут сигнал тревоги, надо быть отдохнувшим и выспавшимся, иначе только промучаешься зря: пошёл к себе в каюту, надел тёплое белье, ватные брюки, три пары носков, сапоги, шапку- ушанку, телогрейку, карманы
которой набил салом, хлебом, конфетами, по старой охотничьей привычке положил и спички в залитой воском оружейной гильзе , чтобы они не промокли (тогда еще не было пластиковых пакетов), и несколько сохранившихся таблеток сухого «спирта»- горючего, которым я подогревал рыбам воду, если в каюте, вдруг, переставало действовать отопление (после первого же рейса в 1956 г., я начал брать с собой аквариумные растения и несколько рыбок гуппи, которые жили у меня в банке, стоявшей вместо графина в карданном ? шарнирном? – не помню точно как он называется – подвесе из колец, но в нём поверхность воды вcегда остается параллельной поверхности моря - для психологической разгрузки), затем надел спасательный нагрудник и во всём этом завалился в койку. Но уснуть никак не удавалось. Скрежет льдин о корпус судна стоял такой, что голова раскалывалась. Пришлось заткнуть уши ватой, опустить уши шапки и завязать их. Наконец усталость и пережитые волнения осилили меня - и я отключился.
Проснулся я от сильнейшего удара носа судна обо что-то, чуть не вышвырнувшего меня из койки. Когда я выскочил из носового капа и огляделся, от сердца отлегло:мы шли полным ходом почти по чистой воде, лишь то справа, то слева виднелись отдельные небольшие льдины, на одну из таких мы только что и налетели. Видно Долгов, который теперь просматривался у окна рубки, на радостях дав полный ход, отвлёкся и не заметил её... А один небольшой водонепроницаемый отсек у нас всё же оказался: в носу судна, в районе форпика, в котором находится цепь якоря. Дно отсека пробило льдиной, и он заполнился водой . Пробоина оказалась небольшой, но некоторый дифферент на нос всё же дала, что замедлило ход судна. Позже, к счастью, под неё удалось завести пластырь и откачать воду.
Кое-что из случившегося я проспал. Колесников мне рассказал потом, что у старпома случилась истерика, он выскочил на палубу в одном нижнем белье и закричал: «Погибаем!» - Долгов приказал его успокоить и закрыть в каюте, чтобы ничего с ним не произошло - матросы увели его.

После Датского пролива мы провели аналогичные исследования в проливе Дэвиса, отделяющего запад Гренландии от северного побережья Канады, а недели через три мы уже стояли в бухте одного из Фарерских островов и зализывали раны– вызвали водолаза для окончательной заделки пробоины, получили на плавбазе продукты и, главное, табак и сахар...ведь
весь переход до Фарер - ни курнуть, ни чайку сладкого... Захрустели мужики, запихивая в рот белые куски, задымили...Про льды, про «мертвую воду» все вскоре забыли, а вот как почти две недели сидели без табаку и без сахару, будто во время войны, - долго ещё вспоминали.

Когда Колесников с Новожиловым обработали результаты гидрологических и гидрохимических наблюдений, многое прояснилось. Валентин уточнил схему течений в районе наших работ. Оказалось, что на имевшейся до нашего рейса схеме не было указано завихрение, в котором течения направлены против часовой стрелки: наши суда прошли по чистой воде во время отлива, так как льды унесло к югу и мористее. Пока мы стояли на якоре и смотрели кинофильмы, начался прилив, льды понесло к северу и в сторону берега - вот они нас и окружили.
А «мертвая вода»… так это, оказалось, давно уже было известно. Ещё в 1896 г. на своём знаменитом «Фраме» Фритьоф Нансен отмечал её у берегов Таймыра: на глубине нескольких метров находится солёная плотная вода, а над ней – распреснённая тающими льдами, более лёгкая, которая скользит по ней как человек на голом льду. Это примитивно, для сравнения. Тем же, кто хочет узнать физическую суть явления, а заодно и увидеть исправленную В.Г. Колесниковым схему течений в Датском роливе, можно обратиться к статье П.К. Долгова «Поисково-исследовательские работы в Датском проливе и проливе Девиса», опубликованной в журнале «Рыбное хозяйство»,1958, №8, с. 11-14, где это всё представлено.
Но этот рейс пока ещё не закончился... На плавбазе многие из нас получили письма, а некоторые и посылки, в том числе и со спиртным. Получил такую посылку и мой сосед по каюте Слава, второй механик. - «Как, Семёныч, глотнёшь с нами?» - вскрывая ящик и доставая две бутылки водки спросил он. Скорее из вежливости: я знал что его закадычные друзья– стармех Женя, второй штурман Вася - и ещё один из матросов, Сергей, его сосед по дому, который тоже наверняка будет присутствовать на «банкете», посылок не получали. А две бутылки водки на четверых, да ещё я пятый... И, сославшись на то, что мне скоро придётся делать планктонную станцию, я отказался. Он принял это с пониманием и, как мне показалось, даже с благодарностью (не на берегу, ведь, где водки - хоть залейся...).
Планктонной станции, конечно, не предвиделось, мы отошли от базы и по какой-то причине лежали в дрейфе, ветерок посвежел и начал нагонять волну.
После полуночи перед сном я поднялся в рубку. На вахте уже стоял «второй», Василий. - « Как гульнули?»- спросил я его. -«Да какой- там гульнули, пока туда-сюда…письма прочитали, разговоры... а через час - мне на вахту... Пару рюмок выпил – и уже сюда идти»,- махнул он рукой. - «А Славка тоже на вахте?» - спросил я. - «Да нет, остался , они с Женькой продолжают. За него «мотыль» (моторист - А.П.) отстоит. А Серёга уже отключился, слабый он. Его у Женьки на диване уложили, чтобы старпом или боцман не прищучили .
…Часа в два ночи я проснулся от лязга железа. Какой-то взбудораженный, нервный Слава рылся в рундуке, где у него хранился запасной набор инструментов, наконец, вытащил то, что искал - небольшую кувалдочку. -«Что, непорядок в машине?», - не сообразив со сна что Слава на вахте не стоит-, спросил я его. -« Я ему устрою сейчас порядок, Женьке! Двигатель раскурочу, а он пусть отвечает! » -Сон моментально из меня вылетел. -«Слав, ты что? Что случилось?» - «Ничего пока не случилось, сейчас случится! Я ему, гаду, устрою!». -И тут мне в голову пришла наверное единственно правильная мысль, как его успокоить. На стенке над койкой у него висела фотография жены с сыном.- «Смотри, Слав, какой хороший парень - останется без отца...А жена тебя станет дожидаться? » - « Почему без отца? Кого дожидаться?» -«Тебя. Ведь ты же в тюрьме будешь...» -Слава озадаченно молчал. Мне удалось забрать у него кувалду и даже уговорить лечь поспать.
Затворив дверь, я поднялся в рубку ко второму штурману, рассказал что произошло, что насилу уложил Славу. Спать уже расхотелось, и мы перекинулись с Василием анекдотами. Вдруг за бортом послышался сильный всплеск, слышимый даже из рубки, правда потому что двигатель не работал. - «Дельфины там что ли прыгают? – Идит, глянь», - сказал штурман матросу-рулевому. Послышался какой - то крик. Матрос вышел – и сразу же влетел обратно:«Человек за бортом! Славка-механец, по-моему!» -Василий выскочил на левый мостик и тут же соскочил по трапу вниз, на палубу. За ним поспешил и я. - А судно подбрасывало разгуливающейся волной уже прилично, метра на два-три. К нему, захлебываясь и отфыркиваясь, плыл Слава. - Подплывёт – и в любую минуту его может волной шмякнуть о борт СРТ. «Держи меня за руки»- крикнул Василий и, перевалившись через планшир и ухватившись за него, повис за бортом. Я схватил его за руки, он вцепился в мои и, опустившись ещё ниже, вытянул вниз ноги, чтобы за них смог ухватиться подплывавший и, видимо, враз протрезвевший в ледяной воде и напуганный Славка . Но разгулявшаяся волна не сразу дала ему это сделать. Наконец, ему удалось ухватиться за ноги Василия, но когда судно взлетало вверх и он оказывался вне воды, они оба сразу, рывком тяжелели, и я чувствовал, что моя грудная клетка, которой я лежал на планшире, сейчас треснет, а если я в тот момент, когда судно опустится и волной их приподымет, сдвинусь, чтобы лечь животом, то в следующий момент, при подъёме судна, вдвоём они сдёрнут в воду и меня. И понимал, что не только не смогу их вытащить, но вряд ли удержу долго, если никто не поможет, хорошо хоть Василий сам крепко вцепился руками в мои руки…Но тут же подоспел «маркони» (радист-А.П.), то ли увидевший всё это из рубки, то ли его вызвал матрос, стоявший на руле, благо радиорубка и каюта радиста – рядом. «Маркони» слетел на палубу и вдвоём, под поднявшую ребят волну, мы перетянули Васю и Славу через планшир на борт судна .
К счастью ни капитан, ни вредные старпом и боцман этого не увидели - спали: судно лежало в дрейфе, так как стармех сказал Долгову, что двигателю необходима профилактика. А когда я спросил у Жени (он был почти трезвый) что у них произошло, он ответил, что ерунда-мол получилась, он-де пошутил, что покуда мы тут выпиваем , наши жёны с мореманами в «Арктике» (ресторан в Мурманске- А.П. ) танцуют. А Славка, вдруг, завёлся, обиделся и хлопнул дверью, - спать, наверное, пошёл…- Я ему ничего не стал говорить. Так он, видимо, и не узнал что его лучший друг, чуть ли не смахивающий пылинки с главного двигателя, собирался его раскурочить, а потом и вовсе решил утопиться сам.
Последний казус у нас произошёл , когда мы встретились с СРТ-308, чтобы обменяться кое-какими научными материалами, а заодно и «махнуться» кинокартинами. Ветерок был уже не очень, но море ещё не совсем успокоилось после недавнего шторма, и волна иногда ещё взбрыкивала. На нашей шлюпке на 308-й во главе со вторым штурманом пошло несколько человек, в том числе и мой бывший сосед по каюте Павел. Начало уже смеркаться, когда они возвращались. При маневрировании шлюпка пошла было лагом, но невесть откуда прыгнувшая волна в момент перевернула её - оверкиль! – К счастью все были в оранжевых спасательных нагрудниках, а опытный Василий заставил матросов перед отплытием уложить все бумаги и коробки с кинофильмами в пластиковые мешки (которые обычно кладут в бочки, где засаливают сельдь – чтобы не вытекал рассол - А.П.) и привязать к ним резиновые буи. Так что вскоре все и всё оказались на борту
нашего СРТ. Ни спирта, ни водки на судне уже, конечно, не было. Поэтому для лязгающих зубами после ледяной купели мореманов пришлось собирать одеколоны и даже лосьоны по всему судну. – Помогло. Никто не заболел.
В остальном же рейс закончился благополучно и с хорошими результатами: и научные данные по Датскому и Девисову проливам интересные получили, и выловленной сельдью забили все имевшиеся бочки, - и заработали хорошо, и премии получили. Словом, это был обычный, нормальный рейс научно-поискового судна.

       А все члены научной группы СРТ-4225 (за исключением Юрия Новожилова) во главе с П.К.Долговым вскоре вместе с организацией перевелись из Мурманска в Калининград, где стала создаваться при БалтНИРО ( Балтийский научно-исследовательский институт рыбного хозяйства и океанографии) Объединенная научно-промысловая перспективная разведка, превратившаяся затем в Атлантическую научно-промысловую перспективную разведку при институте, переименованном в атлантический – АтлантНИРО.

Конец 1990-х (2000?)

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
*Салон – так на мурманском судне называли кают-компанию.

Часть 1   Часть 2   Часть 3