На главную страницу Написать письмо Распечатать страницу оглавление
Аскар Полонский ИЗ НАПИСАННОГО ЗА МНОГО ЛЕТ,
РИФМОВАННОГО И НЕТ.

Непридуманные рассказы

СОМНЕНИЯ

Гложет мысль: « А вдруг это именно я виноват в обнищании значительной части населения нашей страны ?»......
Лето – начало осени 1957 или 1958, а, может быть, весна или лето 1959  года. Я вернулся с морей и, получив за все проведённые там месяцы отгулы за выходные, да плюс отпуск, поехал в Москву, к родителям. Жили они в Спиридоньевском переулке, что было очень удобно, так как за углом, в соседнем доме на Малой Бронной жила Зинаида Михайловна – первая жена тестя, которая во время войны воспитывала мою жену. Последняя называла её второй мамой, так как её собственная была в то время редактором газеты «Британский союзник», выходившей на русском языке, и жила и работала в Куйбышеве (ныне снова Самара ). Бывая в Москве с женой вместе или по-одиночке, мы всегда навещали Зинаиду Михайловну. Так было и на этот раз.
Зная, что я любитель варенья, Зинаида Михайловна, несмотря на некоторое недомоганье, тут же отправилась готовить чай. Но во-время попить его не удалось: внезапно приехали два моряка, то ли старлея, то ли каплея , – как-то не обратил внимания, но молодые, хотя и постарше меня. С ними был и пухленький мальчик, лет двух. Один из моряков оказался Михаилом Новиковым -сыном Зинаиды Михайловны и сводным братом моей жены (мы с ним увиделись впервые), второй – его друг, Тимур Гайдар. Оба – корреспонденты какой-то военной газеты, кажется, «Советский флот». А чей был сын, не знаю и до сих пор: по идее бабушка должна была бы носиться с внуком, но этого не произошло. Может быть боялась его заразить? А возможно и по какой-то другой причине?.. К тому же я не запомнил как звали мальчика. Так что, может быть, это был сын Тимура.
Очень быстро парни смотались на Малую Бронную, поближе к Патриаршим – в овощной магазин, где продавали вино в разлив, а ребёнка оставили нам с Зинаидой Михайловной, вернее мне, так как она чувствовала себя неважно. Вскоре мальчик начал капризничать, разбил какую-то старинную стеклянную штучку, стоявшую на туалетном столике, а потом и вовсе пустился в слёзы. Успокоил я его только когда, взяв за руки, посадил верхом себе на ногу, стал подкидывать его вверх и внушать, что он скачет на лошадке. Но нога устала, скачки закончились, и ребёнок снова закапризничал. В комнате, заставленной мебелью, было не развернуться, и мы вышли с ним на лестничную площадку, благо прямо на неё из комнаты Зинаиды Михайловны был второй выход. Я взял капризана за руки и стал с ним кружиться. Это ему понравилось. Но у меня самого закружилась голова (всегда нравились вальсы, но никогда не мог их танцевать ). Я остановился, поставил мальчика на ноги. А с ним, видно, было то же самое. Он не удержался на ногах и шлёпнулся на каменный пол, да ещё и приложился к нему затылком… И тут раздался такой рёв, что я всерьёз испугался, что он разбил себе голову… Но обошлось. И даже выступившая шишка не очень была заметна: мы с Зинаидой Михайловной не давали согреваться полотенцам, смоченным холодной водой, которые прикладывали к головке ребёнка. А я попутно отвлекал его сказками о курочке рябе, репке и ещё какими-то, что не успели выветриться из памяти. Постепенно он успокоился. А потом вернулись довольные « ходоки», забрали ребёнка и вскоре уехали…
И теперь у меня иногда закрадывается мысль: «А что, если этот мальчик всё-таки был сыном не Михаила, а Тимура…». И, вдруг, именно этот мальчик, по моей вине ударившийся в детстве головкой о каменный пол, ставший впоследствии Егором Тимуровичем и премьер-министром, и позволил своему приятелю и Главному приватизатору Всея России А. Б.Чубайсу провести первый этап приватизации богатств нашей страны, рассчитанный якобы на всех россиян, не по именным, а по безымянным ваучерам, копеечной стоимости (тем более с учётом инфляции), которые легко скупить, а особенно - второй этап приватизации (хотя и при следующем премьере – В.Черномырдине), фактически предназначенный только для близких и приближенных - с помощью залоговых аукционов… И виноваты-то в этом вовсе не Б.Н. Ельцин со своей дочкой Татьяной, назначившие в олигархи тех, кто лично их больше устраивал, а я, не уследивший за малышом, и у него где-то что-то в мозгу тогда сдвинулось?.. В жизни, ведь, всё взаимосвязано.

2005


P.S. Сегодня, в связи со смертью Е.Т.Гайдара по 1-му каналу ТВ повторили передачу «Познер» (которая шла, кажется, в марте этого года). На вопрос ведущего о том какое у него любимое занятие, Егор Тимурович ответил: «Писать книги». Оно и понятно – учёный-экономист привыкший и к журналистско-редакторской кабинетной деятельности… Грустно было слышать, когда на вопрос какой период своей жизни считает наиболее счастливым, он сказал: «Детство, когда в период карибского кризиса (для молодых, кто не знает, или для тех, кто не помнит: могла бы начаться наша война с США, если бы Хрущёв и Кеннеди не договорились) был с родителями на Кубе». Чисто по-человечески Е.Т.Гайдара, конечно, жаль: мало пожил на свете – всего-то 53 года…
Вот и писать бы ему в своё удовольствие книги, в которых анализировал бы достоинства и недостатки проводимой практиками-хозяйственниками экономической политики. Продолжил бы династию «письменников» – своих славных предков - двух дедов-писателей (Аркадия Гайдара и Павла Бажова) и отца – журналиста. И это, несомненно, принесло бы пользу стране, и остался бы Егор Тимурович Гайдар в благодарной памяти всего народа, а не вызвал бы к себе ненависти у большой части обездоленного населения России.
Но этого романтически настроенного, порядочного, без явной склонности к стяжательству ( в отличие от значительной части своих, якобы, «единомышленников» из партии СПС) подвело честолюбие. Захотелось самому, пусть и не оратору, не народному трибуну, стать спасителем Отечества. Ладно бы, если учитывая бедственное положение в стране, он только отпустил бы цены…Но, настроив общество на введение частной собственности и рыночной экономики ( это у нас-то, где столько лет народ приучали не думать, а «исполнять решения Партии и Правительства!» - да сразу же на 180 градусов…), он тут же позволил своим «единомышленникам » провести бездарную приватизацию с этими анонимными ваучерами…А дальше –больше: ободрённые Егором Тимуровичем, при следующем «спасителе Отечества» - В.С.Черномырдине –единомышленники» с помощью залоговых аукционов и других своих «придумок» стали «объегоривать» население, присваивая себе все богатства страны и разрешая делать это же кучке других «приближенных к телу» и «полезных людей». Им полезных, естественно.


16.12.2009



МЫ ВЫБИРАЕМ ПРОФЕССИИ ИЛИ ОНИ НАС?

Наверное есть что-то предопределённое в жизни. По крайней мере применительно к зоологии-биологии, графофилии-графомании и торговле-коммерции…
С моими родителями, а в течение лет двух-трёх ещё и с моей няней-Полей, мы все жили в 16-метровой комнате коммунальной квартиры бывшего доходного дома, в Спиридоньевском переулке, почти рядом с Малой Бронной. Кроме нашей комнаты в квартире было ещё шесть. В ней жили и одинокие, и семейные люди. До революции всю квартиру снимал инженер-путеец. В нашей же комнате, бывшем его кабинете, он застрелился, как говорили соседи, поселившиеся в квартире раньше нас. А потом эту комнату-кабинет получил другой инженер-путеец, специализировавшийся по строительству железнодорожных мостов… но уже в советское время, по окончании МИИТа – мой отец.
До войны отец постоянно находился в разъездах, то на Урале, то в Сибири - на теодолитных и прочих геодезических съёмках, предшествовавших возведению мостов. И его участие в моём воспитании тогда заключалось в основном в том, что в перерывах между своими длительными командировками он учил меня складывать слова из кубиков с буквами на боках. А ещё вместо сказок пересказывал (в своём переложении, чтобы мне было понятнее) древние мифы Греции и Рима. Такие же мифы, чётко написанные печатными буквами, он присылал мне и в письмах. Сначала мне их читала мама, а вслед за ней я научился делать это и сам. Особенно большое впечатление произвёл на меня миф о троянском коне, после чего я очень внимательно обследовал и свою лошадку-качалку.
Читать и писать я научился рано. Правда, сподвигли меня к этому не только необходимость прочитать отцовские письма и ответить на них, но и мой интерес к животным. Уже взрослым я обнаружил «памятную записку», когда-то написанную мной своей няне-Поле, которая на лето уезжала в отпуск, в свою деревню, а к осени возвращалась. В той записке крупными печатными буквами было: «Поля привизи мне 2 ежа 2 лисёнка 2 мидвежонка и 2 заица». – Словом, каждой твари – по паре. Но не для размножения, а на всякий случай: если один умрёт, второй останется. О размножении же я узнал только в девять с половиной лет, в интернате, на Урале, в селе Пермско-Ильинском, куда детей сотрудников института Госсоюзпроект (Гипроспецхим), где работал отец, в сентябре или октябре 1941 г. эвакуировали.
Интернат помещался в огромном доме бывшей барской усадьбы. В большом длинном зале разместили несколько десятков нас, - самую многочисленную группу детей – от старших детсадовских до школьников младших классов. И когда однажды сосед-ровесник стал объяснять мне почему и как я появился на свет, я тюкнул ему кулаком по носу. А когда он перестал плакать, сказал, что может он и произошёл так, а мы с Карлом Марксом, Фридрихом Энгельсом, Лениным и Сталиным – совсем по-другому. Хотя как по-другому не уточнил, потому что пока идёт война это – секрет. Но в силу природной любознательности попытался сам этот секрет раскрыть. Вскоре мама, ставшая работать в интернате воспитатель-ницей в группе ясельников и младших дошколят, где находилась и моя трёхлетняя сестра, записала меня в сельскую библиотеку, надо сказать довольно приличную. Там я обнаружил несколько книг о животных, которые читал запоем. Но главное – там были тома «Жизни животных» Альфреда Брема…Их, благоволившая ко мне библиотекарша - интеллигентного вида дама, иногда даже разрешала взять с собой, правда позже, когда я уже жил не в интернате, а вместе с мамой в комнате, которую она сняла. Каюсь, но я не оправдал доверия библиотекарши. Вначале я делал выписки о необходимых мне животных. Но, прочитав «Угрюм-реку», твёрдо решил, что когда закончится война и Гитлера поймают и повозят в клетке по всему СССР, а потом расстреляют и мы вернёмся домой, то я пойду в московский зоопарк и попрошу продать мне волчёнка за деньги, которые вместо подарка ко дню рождения смогут дать мне родители. А если там не продадут, то когда вырасту, стану охотником и застрелю волчицу, как та, которая хотела наброситься на мою маму, чуть свет вышедшую было из двора, собираясь идти на работу. Волчица испугалась, когда мама закричала и хлопнула калиткой, но следующей ночью всё-таки зарезала у соседей овцу. А когда я убью волчицу, то волчат подарю в зоопарк, хоть они мне и не продали волчёнка. Но самого лучшего оставлю себе, чтоб было как у Прохора из «Угрюм-реки». Поэтому мне было необходимо узнать о волках всё-всё, чтобы не получилось как у нашей интернатской любимицы собаки Ритки. У неё щенки жили почти три дня. Мне и еще нескольким ребятам, которые её тоже подкармливали, она даже разрешала смотреть на них вблизи, а потом, как сказал нам кто-то из дежуривших ночью взрослых, они вдруг все умерли. Пока мы спали, истопник похоронил их в лесу. Но где - он никак не мог указать, потому что забыл дорогу. В общем о волках мне надо было узнать всё подробно. Но так как в книге о них было написано очень много, то кое-что, наиболее важное, я вырезал из книги бритвой. А чтобы библиотекарша ничего не заметила, вклеил туда кусок газеты. То же самое я потом проделал, когда стал читать о тритонах. Тритонов мы часто ловили с моим двоюродным братом-погодком Вовкой на даче в Никольско-Архангельском, где каждое лето жили у бабушки. Поэтому сведения о тритонах мне тоже были очень необходимы… Наконец, мне повезло и с секретом: в библиотеке поставили стенд, на котором среди прочего я увидел и брошюру «Аборт и борьба с ним». Эту брошюру я умыкнул на несколько дней, а потом втихаря засунул между другими книгами на стенде. Но за эти дни мы с близкими друзьями и некоторыми девчонками из нашего интерната, которые были чуть постарше нас и даже хотели отобрать брошюру насовсем, проштудировали её досконально. Правда, я постеснялся почему-то показать её Нюре Логиновой, в которую влюбился окончательно и бесповоротно. Наверное потому что Нюра была моложе меня. Почти на пол-года… Получив такие основательные знания, я решил что ими надо поделиться с одним из мальчишек нашего зала и объяснил ему как получаются люди. Но он обозвал меня дураком и сказал, что может быть я и получился таким способом, а он и Сталин – совсем по-другому. И что если бы ему было не 9 лет, а 10, как мне, то он бы дал мне…за такие глупости… Треснуть его за « дурака» мне очень хотелось, но, к счастью, я во-время вспомнил, что всего пол-года тому назад сам был таким же наивным. И только снисходительно сказал: «Вырастешь – поумнеешь».
Следующим летом я умудрился подхватить малярию, после чего мама забрала меня из интерната в дом, комнату в котором ей удалось снять у одинокой старушки. Кроме нас с мамой в доме снимала комнату молодая красивая и незамужняя Маруся, натиравшая себе щёки свёклой для румянца, работавшая на почте. Она, если мама отсутствовала, а у меня начинался очередной приступ, давала мне акрихин, приносила лёд из ледника в погребе, чтобы охладить мне лоб, когда температура поднималась до сорока градусов. В перерывах между приступами я записывал когда и в какое время принимал лекарство, чтобы предупредить следующий приступ. От акрихина, которым меня лечили, а местные модницы красили себе юбки и кофты, чтобы на танцах, проходивших иногда на бывшем футбольном поле, под баян или становящийся модным трофейный аккордеон, привлечь внимание выздоравливающих после ранения отпускников или уже непригодных к боевым действиям, без руки, без ноги, но всё же потенциальных женихов, - я стал жёлтый как китаец. Позже маме удалось где-то обменять часть наших вещей, которые отец с оказией переправил нам из Москвы, где он продолжал работать, на очень дефицитный хинин. Он и лучше действовал, и желтизна лица становилась не такой яркой. Все колебания температуры и своё самочувствие при этом я старался подробно записывать, чтобы быстрей поправиться: мальчишки ловят рыбу, купаются, а мне даже близко к воде нельзя подойти…
В марте 1943 г. нас привезли обратно в Москву. А в конце этого же года после госпиталей домой, в Никольское, вернулся младший мамин брат - дядя Толя, когда-то игравший в футбол в «Локомотиве». На фронте дядя Толя был парашютистом-десантником…до тех пор, пока поблизости от него не разорвался немецкий снаряд, изрешетивший тело, покалечивший руки. Через много лет после войны его осколки, находившиеся в теле, дали о себе знать параличом, лишением речи… Но это будет потом. А пока же дядя Толя, восстанавливал свой организм, вёл активный образ жизни и даже иногда играл в футбол за местную команду; разумеется вскоре он восстановил и свою любимую голубятню. А мы с Вовкой летом, когда жили на даче, с удовольствием ездили с ним на Птичий рынок покупать голубей. И потом вместе с ним переживали, когда он их гонял, размахивая шестом с тряпкой наверху и сопровождая это действо разбойничим свистом, сядут ли новички со всей стаей на голубятню или улетят к прежним хозяевам. Или с замиранием сердца держались за верёвку, прикреплённую к подставке дверки, закрывающей вход, вернее влёт, в голубятню, когда чужой залётный решится, наконец, вслед за вернувшимся издалека, где его выпустили, нашим «почтарём» нырнуть внутрь. Тут следовало сильно дёрнуть верёвку, подставка вылетала, дверка падала вниз – и птица наша!
Когда я из эвакуации вернулся в Москву, обучение стало уже раздельным. И мне пришлось поменять несколько школ, так как учителей не хватало, количество учеников в классах мужских школ иной раз зашкаливало за сорок человек. Лишних принимали временно и при случае старались перевести в другую школу. Постепенно в каждой школе я обрастал друзьями-приятелями, связи с некоторыми сохранялись и при переходе в другую школу, особенно если имелись общие интересы…
Однажды, когда мне было лет 12-13, я, как обычно, стоял в многочасовой очереди в булочную, чтобы отоварить талоны на хлеб (сестре по карточке для детей – 300 г в день, мне – для школьников – 400, маме и отцу - для служащих – по 450 г). Это была моя ежедневная обязанность, так как я учился во второй смене. Отлучиться было нельзя – можно лишиться очереди. Вдруг прибегает моя младшая сестрёнка Лидка и кричит:«А твоя рыбка детей народила!». Рыбка у меня действительно была. Какая-то маленькая, серенькая, пузатая, невзрачная. Её подарил мне как-то одноклассник, она у него оказалась случайно. Он принёс её в школу в пол-литровой банке: «Называется она или гапия, или гарпия – забыл». - Так она в этой банке у меня и жила, получая от случая к случаю в качестве корма засохшие и растёртые крошки хлеба. Но никакой рыбьей икры в банке не было, откуда же её детям взяться? - «Ну, - думаю, я тебе дам, если наврала!» - и бегом домой. Не наврала Лидка – в банке плавало штук десять малёчков.
Очередь моя, конечно, прошла. Но за то, что я её бросил, дома меня не наказали. Мама сама была удивлена не меньше меня – никогда мы раньше не слышали, что рыбы могут родить «готовых детёнышей». С того времени я навсегда «заболел» аквариумистикой. В нашей шестнадцатиметровке появилось несколько аквариумов, банки с рыбами начали теснить соседские горшки с цветами, пядь за пядью занимая площадь широкого, но единственного подоконника коммунальной кухни. А моя первая рыбка, оказывается, называлась ГУППИ. Из пецилиевых – самого крупного семейства живородящих рыб.
На первых порах приходилось заниматься аквариумистикой буквально вслепую – пособий никаких и опыта никакого. Но вскоре мы с моим одноклассником Виталькой Кусковым, тоже «заболевшим» рыбками, познакомились с опытными аквариумистами. К нам примкнул вначале и приятель по другой школе, где я раньше учился,- Валя Страж. Но рыбки оказались – не его стихия. И он быстро покинул нашу компанию. Виталька же стал впоследствии Виталием Николаевичем и, хотя не ихтиологом, то есть специалистом по рыбам, а химиком, но при этом – и одним из наиболее опытных и авторитетных аквариумистов страны, которому удавалось разведение даже «проблемных» рыб.
Разведение рыб, как, впрочем, разведение любых других животных или даже растений, приучает не надеяться на память и заставляет вести систематические записи. Потому что любая ошибка может свести на нет все твои усилия, тем более при желании получить какие-то новые формы и разновидности. Это, правда, я понял несколько позже, когда у нас стали появляться в продаже или привозиться из-за границы журналы и книги по аквариумистике, помимо наших авторов также и на немецком, чешском, английском языках. Их я, правда, не знал. Лишь в пятом классе мы начинали изучать английский. Но на первых порах произношение мне никак не давалось, и отметки по нему я нередко приносил «ниже средних », чем заинтересовался отец. Чтобы мне помочь, он, в свободное время, начал вместе со мной изучать английский язык. Но свободного времени тогда у него было мало, так как с 1943 г. он работал то в Наркомчермете, то в Наркомтяжстрое… Сталин работал по ночам, наркомы (позже – министры), которым мог позвонить «Хозяин» (или от его имени) покидали свои кабинеты, лишь когда тот уезжал на свою дачу. Вместе с ними на работе сидели и их подчинённые, которых, если было уж слишком поздно, «подкидывали» ближе к дому на министерском транспорте. Тем более, что всем им, в отличие от Иосифа Виссарионовича, встававшего поздно, утром без опозданий надо было быть на работе. Так что отца я в те годы практически и не видел и большой помощи в английском он оказать мне тогда не смог. Но английский его увлёк, тем более что показался довольно лёгким по сравнению с немецким, который когда-то он изучал в институте, хотя и без особых успехов. Зато после 1953 г., когда стал работать в проектном институте, уже в нормальном режиме, он изучил английский, немецкий, испанский и французский языки, а выйдя в 1962 г. на пенсию, - и вообще все основные европейские языки, кроме финского, эстонского, исландского и, кажется, норвежского.
Поэтому, в случае необходимости сделать перевод текста о какой-нибудь рыбке с любого языка, проблем у меня не возникало. Но это было уже потом. А тогда, когда мне было лет 14-15, на рыбах мне остановиться не удалось. Помимо них в комнате появлялись и птицы, и тритоны, и ящерицы, и черепаха, и белая мышь, на которую с вожделением поглядывал кот Бишка. И, в конце-концов, - щенок редкой тогда породы, короткошерстной подружейной легавой – курцхаара. Купил я его у магазина охотничье-рыболовных принадлежностей, что был тогда на Неглинной. На витрине магазина находилась большая и красивая деревянная скульптура - лежащая собака со щенками, известная и москвичам, и приезжим. Купил щенка задёшево, так как у него был жуткий рахит и он не мог стоять на лапах. Но мы с сестрой потихоньку от мамы просовывали ему под стол кубики своих порций сливочного масла и в течение месяца поставили его на ноги. К сожалению ещё через некоторое время щенка пришлось срочно продать у того же магазина: когда я уходил в школу, он начинал лаять и выть. К тому же он вырос и уже не помещался под старинным прямострунным прямоугольным роялем, стоявшем в комнате. Пришлось переместить щенка в коридор, где он не давал проходу соседям. А когда по требованию одного из соседей, уходя в школу, я оставил его на привязи, он умудрился порвать тому штаны…И впоследствии, когда я увлёкся охотой, мне пришлось заниматься ею без собаки…
Но пока мне было ещё лет 12-13…Двоюродная сестра моя Лара со своей мамой,- тётей Надей,- жила поблизости от нас в коммунальной квартире – между Патриаршими прудами и Садово-Кудринской, в доме, принадлежащем ХОЗУ Наркомата обороны. Отец её, дядя Миша, и старший брат, Валентин, у которого мы с Вовкой научились ловить и западками, и сетями птиц и даже делать для них и сами западки и клетки, находились на фронте. Соседей же было ещё шесть семей. И среди них семьи – генерал-майора, заместителя наркома одного из наркоматов и даже генерала армии, а позже - и маршала СССР, - С.С. Бирюзова. У последнего были две дочери – Валя и Оля. Старшая (Валей, кажется, звали именно её) – примерно одного со мной возраста; а младшая - ровесница Лары или на год постарше её, они были приятельницами. Когда мы с мамой приходили в гости к тёте Наде, я сестёр Бирюзовых, особенно младшую, нередко там заставал. Иногда с фронта приезжал ординарец Бирюзова и привозил им от отца письма и подарки. Среди подарков (в качестве сувениров что ли?) нередко были трофейные фашистские погоны, нашивки, солдатские кресты, эсэсовские значки и тому подобное, вполне обычное в то время. Все ребята тогда собирали из них коллекции, дубликатами обменивались. Собирал такие сувениры, конечно, и я, тем более, что за ненадобностью им или лишние мне девчонки Бирюзовы их нередко дарили. Однажды, в конце 1944 или в начале 1945 г., они принесли показать нам последнее из привезённого ординарцем. Это были уже не отдельые значки и ордена, а целый «иконостас», принадлежавший убитому немецкому полковнику, а ещё – то ли кортик, то ли кинжал, с какой-то выгравированной надписью на нём, и, к тому же,– в шикарных тёмно-синих кожаных ножнах. Им, они сказали, награждал только сам Гитлер. А, увидев как у меня отвисла челюсть, всё это богатство тут же подарили мне: потому что это интересней мальчишкам, а девочкам нравится совсем другое. Такой коллекции и из таких трофеев не было ни у одного из моих знакомых ребят и многие из них этому завидовали. Позже у меня появились ещё и немецкие штык-кинжал, железная солдатская каска, что-то ещё…не помню уже, то ли подарили Бирюзовы, то ли выменял на почтовые марки или монеты, которые тогда собирали многие мальчишки.
Но время шло. Из начальной школы в Хлыновском тупике, что между Никитскими воротами и консерваторией, где мы учились с моим товарищем по аквариумным занятиям Виталием Кусковым, нас раскидали по разным местам. Поэтому связь наша с ним в значительной мере ослабла. Я попал в школу, которая была ближе от дома и находилась в Палашёвском переулке, рядом с тогдашей улицей Горького, теперь - снова Тверской. Появились новые товарищи, новые интересы. Хотя, конечно, и старых товарищей не всех забыл, особенно если интересы были общими. Например, с Сашей Сухованченко мы увлекались охотой. Сашка был высокий сильный парень, мой рост – ему по плечо. Ему уже было 16 лет, он состоял в охотничьем обществе и имел настоящее ружьё, мне же было только 15 лет, не дорос до этого. Поэтому первое время мне приходилось ездить с духовым ружьём. Начав работать, с первых же зарплат я тоже вступил в охотничье общество и купил в комиссионке японскую берданку маленького калибра, то ли 32 -го то ли 28-го и с очень необычным затвором. Саша однажды, фактически, спас мне жизнь. Дело было зимой, но погода стояла слякотная. На охоту Саша поехал и в сапогах, и в шапке ушанке. У меня тогда не было ни того, ни другого. Вместо сапог я на несколько пар носков надел галоши, а шапкой служила видавшая виды отцовская кубанка. Днем светило солнце, снег даже в лесу был рыхлым, а на полях - тем более, прилипал к лыжам, хотя мы их и натёрли мазью для оттепели. Все мои носки вскоре промокли, но холодно не было, так как ходить на лыжах с налипшим снегом было тяжело, даже вспотел. Ни одного путного зайца на полях мы не встретили. И лишь когда на опушке леса остановились передохнуть, покурить и повесили ружья на сук дерева, метрах в двадцати от нас с лёжки вдруг сорвался заяц и тут же скрылся за кустами. Мы решили углубиться в лес, тем более, что там могли быть ещё и тетерева. Тетеревов-то на деревьях мы увидели, но они близко нас не подпустили и улетели… Между тем солнышко, по которому, не имея компаса, мы ориентировались, куда-то пропало и начало холодать. К тому же вскоре мы поняли, что заблудились и надо искать какую-нибудь дорогу, чтобы выйти если не к железнодорожной станции, то хотя бы к любой деревне. Тем более, что в лесу уже начинало смеркаться. Дорогу мы нашли только часа через два, когда было уже совсем темно. Сильно похолодало, снег к лыжам уже не прилипал и можно было по ней даже бежать, тем паче что она была с санной колеёй. К счастью вскоре появилась полная луна и в её свете колея хорошо просматривалась. Хуже было другое: похолодало так резко, что еще через какое-то время, несмотря на «лыжный кросс», согреться мне не удавалось, промокшие ноги замёрзли, а незащищенные уши вообще превращались в льдышки. Приходилось часто останавливаться и растирать их. К тому же я очень устал, хотя Саша бежал впереди, а я – по следу его лыжни. Вскоре я устал настолько, что ложился отдохнуть на снег и не было даже сил оттереть уши, которые уже перестал чувствовать. Саша скрывался за поворотом, становилось жутко, я через силу вставал и доходил до поворота, где он меня поджидал. Так повторялось много раз. Без Сашки я из лесу, конечно, не выбрался бы… Лишь к полуночи мы добрались до железнодорожной станции. Ни пальцев ног, ни коленей, ни ушей я уже не чувствовал и даже пальцы рук были как деревяшки. Всю дорогу до Москвы в поезде пришлось всё это растирать, всё это болело… Уши же потом почернели, распухли и болтались, когда тряхнёшь головой. Я с ними сидел на бюллетене несколько дней.
Охоту я после этого не забросил и вскоре купил себе новое ружье, так как японская берданка чуть не сыграла в моей жизни роковую роль. Шомпола у меня вначале не было. И когда однажды капсюль разбухшей от влаги и застрявшей в стволе картонной гильзы дал осечку, вытащить её никак не удавалось. Я засунул с другого конца ствола друг на друга толстые карандаши, пытаясь вытолкнуть патрон, но получилось совсем плохо: карандаши заклинило в стволе. В итоге пришлось сделать из берданки обрез. К тому же скоба, закрывающая спусковой крючок, как я её ни подпиливал, не давала возможности сделать выстрел нормальным образом, то есть потянув спуск на себя, но если толкать его от себя – выстрел происходил. Чтобы стрелять нормально, я вообще снял предохранительную скобу. Но когда купил себе новое ружье, про берданку я забыл. Однако Леонид Ицхокин (мы его прозвали почему-то "Яичкин"), товарищ по школе, из которой я ушёл, попросил как-то взять его на охоту. Ружья у него, конечно, не было, и он выклянчил мою берданку, хотя я его предупредил, что без скобы с ней ходить опасно. - Дело было весной. Поехали мы, чтобы постоять на пролете уток. До Рижского вокзала нам пришлось идти пешком ночью, чтобы успеть на первую электричку. Поскольку берданка была «дурная», выход один: заряжать её только тогда, когда появится цель. Лёнька выслушал мои наставления, согласился и, конечно, вскоре всё забыл…Обрез висел у него на плече, дулом вниз. Выстрел раздался, когда мы пробирались к озеру через кустарник… Отделался Лёнька только испугом: дробью ему разбило задник сапога, но лишь одна дробинка слегка задела кожу пятки. После этого он клятвенно заверил, что больше заряжать ружьё не будет.
-Проходили мы всё утро зря, ни уток ни их пролёта вообще не было. Днём бродить было уже бесполезно, и мы направились к видневшейся вдалеке деревеньке – купить молока, поскольку день был солнечный, мы напарились и в глотках пересохло. Я разрядил ружьё и сказал, чтобы Лёнька сделал то же самое. Он ответил, что оно у него не заряжено. Неподалёку от деревни оказалось озерцо. Когда мы проходили мимо, с него, вдруг, взлетела большая стая уток и прямо над нашими головами пролетела за лес. Лёнька снял обрез и наставил на меня: « Из за тебя пропустили уток. Сейчас я тебя вместо них застрелю ».
- «Яичкин, даже незаряженное ружьё раз в год стреляет», сказал я ему пословицу и отклонил голову от ствола. В это время раздался оглушительный выстрел… Моя кепка куда-то улетела. Я наклонился к земле, закрыв ладонями уши. Когда звон к ушах утих, я оклемался, выпрямился и глянул на Лёньку: с побелевшим лицом тот лихорадочно запихивал в обрез новый патрон. - «Что, совсем ох.....л, охотник хренов, добить что ли хочешь?»- обругал его я. - « Ффууу..., слава богу! – выдохнул он облегчённо.- Я думал убил тебя, хотел застрелиться»…. Не сомневаюсь, что он так бы и сделал, случись худшее. Он вообще был человек незаурядный, даже и по внешности: рост – выше среднего, но сильно сутулится, особенно когда читает, а читал он много; лоб высокий, выпуклый, с двумя бугорками наверху по бокам, как будто на нём собираются прорезаться рожки. Способный к точным наукам. И независимый в суждениях. Но трудно сходящийся с людьми, интроверт, очень рассеянный . И совсем не трус: как то, обидевшийся на него за какой-то нелестный эпитет в свой адрес наш одноклассник, но на год-два постарше, Генка Вашков вызвал его на драку после занятий. Генка любил так вызывать, один-на один, тем более, что был сильнее всех в классе, а уж такого «интеллигентика», как Ицхокин – и тем более. Лёнька вызов принял и, хотя не умел толком ни драться, ни бороться, так отчаянно сопротивлялся, что даже Вашков его, кажется, зауважал и больше к нему не приставал.
…Моя кепка лежала в десятке метров от нас, но носить ее было уже нельзя: часть козырька была отстрелена. Из берданки я вытащил на память уникальный затвор, а саму её засунул под заднее сиденье трамвая, на котором вечером мы возвращались домой. Вышли мы на Пушкинской, через которую проходил трамвай (памятник Пушкину тогда ещё находился в прилегающем конце Тверского бульвара, а с другой стороны, у Никитских ворот, - памятник Тимирязеву), так как мы оба жили поблизости: я - в Спиридоньевском переулке, а Лёнька – на улице Горького (теперь снова Тверская) , рядом с Моссоветом, в доме, где книжный магазин, позже названный «Дружба», потому что в нём стали продавать книги «стран народной демократии» . Мы взглянули на освещённое окно отъезжающего трамвая. В конце его, где мы только что сидели, стоял с испуганным лицом мужчина и показывал двум возбуждённым женщинам, стоявшим возле него, обнаруженный им обрез. Повидимому думали что это какое-то кулацкое оружие.
Вот, таким образом и шло приобщение к объектам охоты, то бишь к зоологии вообще, а через аквариумистику, в частности, - и к ихтиологии… плюс, в какой-то степени, и соприкосновение с медициной. Но вообще-то, что стану биологом, я понял ещё по окончании 9-го класса школы № 99, что тогда находилась на улице Чайковского (теперь снова Новинский бульвар), недалеко от посольства США. В этой школе биологию преподавала Лидия Васильевна Сорокина. Она же была у нас и классным руководителем. И беседы с ней в значительной степени способствовали окончательному выбору мной профессии. А попутно, поскольку и при чтении книг о животных, и при беседах о них многое записывал, делал конспекты, стал ещё и графофилом, или графоманом – понимайте как хотите… Стал писать, в общем. И к концу войны, а тем более после неё, меня почему-то всё время тянуло к каким-то карандашам с трех-четырехцветными грифелями, позже – к механическим разноцветным карандашам, самопискам, шариковым авторучкам, для которых в первые годы не было в продаже стержней и существовали специальные мастерские по перезарядке уже использованных; еще позже – к пишущим машинкам, особенно к портативным, бывшим тогда в большом дефиците и продававшимся только по предварительной записи… Иначе чем же ещё можно объяснить, кроме моей неуёмной любви к письменным принадлежностям и собственной дурости, что где-то лет в 14-15 я променял уболтавшему меня Генке Вашкову - и весь полковничий «иконостас» и кортик, которые мне подарила старшая из дочек Бирюзова, на набор из шести цветных механических американских карандашей, к тому же и без запасных грифелей. Эти карандаши я очень берёг. Один даже сохранился у меня до окончания Мосрыбвтуза – Московского (тогда ещё, позже его перевели в Калининград) института рыбной промышленности и хозяйства, после чего, став ихтиологом, ходил с ним в морские экспедиции, но где-то там и потерял, скорее всего обронил на палубе, когда записывал состав уловов. А его и смыло волной…
Кстати, долго не мог решить: идти ли на охотоведческий факультет в Пушной институт в подмосковной Балашихе или в Мосрыбвтуз. К тому же одно время соблазняла карьера кинематографиста-анималиста, особенно после фильмов А.М.Згуриди «Лесная быль», а тем более после «Во льдах океана» и «В глубинах моря». Но потом решил, что если стану ихтиологом, то сам смогу снимать такие фильмы . (Но не случилось, чему поспособствовала «КПСС – ум, честь и совесть эпохи»: после развода с женой мне более чем на год «прихлопнули» визу для выхода в море, а после развода со второй женой – вообще «перекрыли кислород». Практически навсегда, так как винегрет из профессиональной деятельности и личной жизни перестали делать лишь после отстранения от руководства нашими судьбами «Партии и Правительства», вкупе с бездельниками из КГБ, занимавшимися подобной ерундой. А через почти два десятка лет мой «поезд уже ушёл». И теперь, если и удастся заняться подводными кино- или хотя бы фотосъёмками, то лишь как любителю, где-нибудь на Красном море, во время туристической поездки. И то, если на это будет время: с годами дел, которые надо успеть ещё сделать всё прибавляется, а время – как бальзаковская шагреневая кожа…) Позже, побывав на ВДНХ (ВСХВ, ВВЦ) в «рыбных» и «судостроительных» павильонах, ознакомившись со стоящими рядом настоящими штурманскими рубками судов, со схемами, проспектами, решил, что без пушнины как-нибудь обойдёмся, тем более, что её можно получать и в зверосовхозах, где научились разводить не только песцов, чернобурок и норок, но и соболей, а без рыбы – никак!.. И о своём выборе никогда не жалел.
При распределении, после окончания института, в то время молодой специалист в обязательном порядке должен был отработать три года там, куда его направит Государственная комиссия. Предлагалось обычно до 2-3-х вариантов; очерёдность вызова - в порядке успеваемости бывших студентов; тем, кто плохо учился, доставались места работы, которые никто не выбрал из шедших впереди. Но, к сожалению, на этот раз все штатные должности были не ихтиологов, а рыбоводов. И мы с женой, учившиеся на одном курсе, должны были попасть на рыборазводный завод. Мне сначала предложили должность директора такого завода в Краснодарском крае, а жене – там же – главного рыбовода (незадолго до этого там «погорели» директор и главный бухгалтер). Не имея административного опыта работы, не зная бухгалтерских «приёмов» сразу же по окончании института браться за такое дело…К тому же мы решили, что наше призвание – изучать моря, Мировой океан, где уже стали развиваться исследования с целью обнаружить новые районы промысла рыб. Это – сотни тысяч тонн!.. А тут…какая-то мелочь, рыбозавод…Я отказался. Тогда вызвали одну жену, предложили ей стать директором и руководить мной, то бишь главным рыбоводом. Она, естественно, отказалась тоже. После этого нам объявили, что мы можем не получить свои дипломы, так как уже дважды отказались от предложенной работы…
Выручила нас обоих, беспартийных кстати, как ни странно КПСС. В первый и последний раз в жизни я получил от неё хоть какую-то пользу. А точнее не от неё, а просто от человека приятного и отзывчивого - Люси Щепкиной, одной из немногих женщин, закончивших в нашем же Мосрыбвтузе факультет промышленного рыболовства, к тому же не очень давно. В Министерстве Рыбного хозяйства она была парторгом. Вот она то и помогла нам с женой, еще одной семейной паре с нашего курса и ещё одному нашему же товарищу, – постарше, участнику войны, - получить направление на работу ихтиологами в Научно-промысловую перспективную разведку Мурмансельди».

P.S. Как-то в 60-х годах (теперь уже прошлого столетия) я вернулся с моря, после многомесячного пребывания там, домой в Калининград, куда нашу организацию ещё в начале 1958 г. перевели из Мурманска. В центральном (тогда) калининградском кинотеатре «Заря», шёл новый фильм. Очередь в кассы – «агромадная», но с загранпаспортом моряка (тогда) билеты - без очереди, на двух лиц. Перед началом фильма, как обычно, - «Новости», которые советский человек должен был просмотреть обязательно:как выполняются решения партийного съезда, какие «партийно-правительственные делегации братских социалистических стран» посетили СССР и т.д., и т.п. А по окончании фильма, если позволяло время сделать это до следующего сеанса, иногда показывали «Новости» второстепенные, для факультативного просмотра: что-нибудь из сельского хозяйства, достижения науки или что-то из области искусства.
Наш фильм закончился… Зажёгся было свет, и зрители, вставая, загремели откидными сиденьями кресел. Но свет почти сразу же снова погасили и на экране вновь появилась надпись «Новости дня». Сначала показали звероводческую ферму где-то в Подмосковье. Там выращивали норок, которых наша страна поставляет на международные пушные аукционы. – Потом в сибирском леспромхозе тягачи и тракторы волокли стволы деревьев… Потом…И тут я сжал руку жены: «Смотри, Генка! Мы с ним учились в одном классе! Это он когда-то выменял всю мою коллекцию немецких орденов, значков, кортик ещё…». А голос диктора с экрана сообщал: «Руководитель молодёжно-комсомольского коллектива московского Гастронома № 20 Геннадий Вашков и его подчинённые взяли социалистические обязательства до конца года перевыполнить не менее чем на двадцать процентов план продажи продукции и при этом не иметь никаких нареканий от покупателей». –«Это Центральный гастроном, в конце Кузнецкого моста, напротив КГБ», пояснил я жене. –«Знаю, ты мне говорил, что там кофе покупал … Потому что рядом там ещё и твой любимый зоомагазин»,- так же шёпотом ответила она…
Пути господни, конечно, неисповедимы. Но в итоге каждый, наверное, выберет себе профессию по интересам, по характеру… Как, например, Гена Вашков, или я. Тем более, что у каждого из нас были для этого какие-то предпосылки… А, может, это не мы выбираем профессии, а они нас?..

P.P.S. Позже Геннадия Вашкова я не видел и ничего о нём не слышал… Приходилось, правда, читать в газетах о людях, которые в те времена тотального дефицита занимали подобные должности. В частности, о директоре Елисеевского гастронома в Москве. Его расстреляли слишком быстро, чтобы можно было поверить в то, что он - главный виновник нарушений закона. Скорей всего потому, чтобы он не успел рассказать кто из высокопоставленных лиц государства или их детей, родственников понуждал его к этому. Надеюсь что Вашкова минула сия горькая чаша. Просто наши с ним пути по жизни больше не пересекались.

Февраль 2007


«МОЙев» СОВКОВЧЕГ

В нашей коммунальной квартире на четвёртом этаже бывшего доходного пятиэтажного дома в Спиридоньевском переулке, что против старинной аптеки, выход из которой – на Малую Бронную, было семь комнат на шесть семей. Когда мне исполнилось года три, в них проживало четырнадцать человек. В большой кухне у стены, слева от входа, находилась низкая как стол, но широкая кафельная печь. Вдоль двух смежных стен, соответственно количеству семей, стояло шесть кухонных столов с керосинками, примусами, кастрюлями, банками и с полками над ними для сковородок посуды и прочего. В углу – дверь на чёрный ход. Туалет, естественно, был один, ванной, разумеется, не было. Лифта – тоже, что затрудняло жизнь больным и пожилым людям, а также и молодым, имеющим маленьких детей, так как потолки в квартирах были высокими, под пять метров, пролёты лестниц между этажами – длинными, а ступеньки высокими. На кухне имелась одна раковина. Над ней и умывались, и мыли посуду, и галоши, и всё остальное. Для стирки подле плиты стояло что-то среднее между удлиненным коротконогим столом и укороченной широкой лавкой. На это сооружение каждая хозяйка в свой по расписанию банно-стиральный день (иногда ими обменивались по взаимному соглашению) ставила таз или корыто и затевала стирку. А если кому-то из семьи в этот день надо было помыться, то вечером, когда все соседи перед сном уже умылись, изнутри на крючок закрывалась кухонная дверь. Меня, правда, «стирали» в любой день, так как других маленьких детей в квартире тогда не было. Мыться по-настоящнму взрослые и большие дети ходили в Палашёвские бани, которые, к счастью, находились поблизости. Туда же, вместе со своим персональным тазом, лет до двух с половиной - трёх, я ходил вместе с мамой, а позже – уже только с отцом. Потому что в женском отделении меня жутко оскорбила одна тётя. Когда мама снимала с меня лифчик, к резинкам которого снизу прикреплялись чулки, та, вдруг, сказала: «Какие у вашей девочки хорошие кудряшки!». Я вогнал маму в краску, потому что на всю раздевалку стал объяснять этой глупой тёте, что никакая я не девчонка, а самый настоящий мальчик и, сняв трусики, тут же предъявил ей доказательства своей правоты. А, придя домой, я объявил всем заинтересованным лицам, чтобы впредь они меня больше не называли Асей, потому что это девчачье имя. Некоторое время погодя, воспользовавшись тем, что мама ненадолго спустилась в продуктовый магазин, находившийся в нашем же доме, я искромсал ножницами резинки ненавистного мне девчачьего лифчика. С отцом же ходить в баню, наоборот, мне нравилось. И не только потому что там никто не обзывался девчонкой, но ещё и потому, что после бани папа покупал себе кружку пива, а мне – прохладный вкусный-превкусный апельсин.
Выстиранное бельё сушили на верёвках, протянутых под самым потолком кухни, забрасывая его туда и расправляя своими персональными палками или общим шестом. Корыта, тазы, а также санки и прочие ненужные в данный сезон вещи хранились на полу широкого длинного коридора, рядом с дверью каждой комнаты. Кое-что висело на крючьях, вбитых в стены. Каждой семье, в том числе и одиноким соседям, в порядке очередности, указанной на дощечке объявлений в кухне в конце недели в местах общего пользования следовало вымыть полы и провести влажную уборку самим или пригласить уборщицу, жившую на нижнем этаже.
В комнатах и в коридоре полы были паркетные. А в кухне– из длинных, с кружками от бывших сучков, некрашеных досок. Они быстро пачкались. Чтобы в конце недели грязь с них легче было отшкрябать ножом или металлической щёткой, пол устилали старыми газетами. Когда у одной из жилиц муж ушёл к своей новой возлюбленной, то через какое-то время у неё появился тот, кого в нынешнее время называют бойфрендом. Он, энкаведешник, впервые появившись, пришёл в ужас и приказал тотчас же убрать с пола газеты, на которых иногда бывали и портреты вождей, даже самого главного из них, и больше никогда такого не делать, а о том, что когда-то делали – молчать. Потому что это могут расценить как дискредитацию советской власти, а то и вообще как провокацию и вредительство...
Ближайшей к входной двери была наша шестнадцатиметровая узкая и длинная, с одним окном, комната, в которой я жил с родителями и няней. Последняя вскоре устроилась работать на завод, где ей обещали дать место в общежитии. Но её через два года сменила моя родившаяся сестра.
За нами в двух комнатах, одна из которых была проходной, жили супруги Песковы с почти взрослой дочерью Серафимой. У них была ещё и старшая дочь, Галина, которая, выйдя замуж, жила отдельно, но часто навещала родителей. Главу семейства, дядю Гришу, выгоняли курить в коридор. Там мы с ним вдвоём, покуривая, ходили из конца в конец: он с папиросой, а я с её макетом из газеты. Правда, продолжалось это не слишком долго: дядя Гриша был уже довольно пожилым, не слишком здоровым и курить ему было нельзя. А потом он и вовсе умер. Меня на время его похорон, чтобы не травмировать, отправили к кому-то в гости. После смерти дяди Гриши Симка, как все называли Серафиму, со своей матерью Марьей Гавриловной, работавшей диспетчером в автобусном парке, перессорилась напрочь. И в конце-концов она заколотила и обклеила обоями дверь в комнату матери, а себе прорубила новую в коридор. Во время войны Серафима была аэростатчицей в команде ПВО Москвы: баллоны аэростатов тогда висели в небе на канатах по всей столице, препятствуя фашистским лётчикам прорываться для прицельного бомбометания. Демобилизовали её по причине беременности. После рождения дочери они куда-то переехали, а в её комнату въехали незрячие бездетные супруги – тихие и спокойные. Раздельное проживание, видимо, несколько примирило Серафиму с матерью. А, может быть, этому способствовала и её старшая сестра Галя, не очень-то одобрявшая ранее поведение Симы. Во всяком случае Серафима стала появляться у матери. Иногда и с дочкой. Но закончилось это в итоге неприятностью для незрячей пары, вернее для жены, у которой Симка увела мужа. Последний, кстати, неплохо зарабатывал: он где-то играл на баяне. Одна из наших соседок как-то увидела его в трамвае, где он собирал милостыню. Говорили, что он любит свою приёмную дочь и даже купил ей пианино, что по тем временам сделать было не очень-то просто. Ставшая одинокой его бывшая жена с горя начала попивать. Где-то она, вероятно, работала. Приходя вечером подвыпившей, чертыхалась, часто поминая Серафиму и прикладывая к её имени непотребные слова. Позже (мне было тогда лет шестнадцать) она иногда совсем пьяной возвращалась поздно ночью. Долго звонила, стучала ногами в дверь, которую после полуночи закрывали на огромный крюк, опасаясь, что бандиты подберут к замкам ключи и ворвутся в квартиру. Чаще всего дверь открывал ей я, так как нередко спать ложился поздно. Либо из-за того, что зачитался Жюль-Верном, Майн-Ридом и проч., иногда и при свете карманного фонарика, прикрывшись одеялом, либо потому что сам вернулся не так давно – под закрытие на крюк. А если предполагал, что вернусь позже, то прикалывал к двери записку с просьбой не закрывать её. Когда я открывал дверь несчастной женщине, она, маленькая, ниже меня, тщедушная вваливалась в квартиру, громогласно ругая «жидов», которые все попрятались и не хотят отпереть ей дверь. При этом она не имела в виду людей какой- либо национальности, потому что главной «жидовкой» для неё была русская Симка, именем которой она почти всегда и заканчивала своё выступление, а иногда в эту же компанию включала и своего бывшего мужа, и утверждала что он ещё попомнит кое-чего… Потом она вешалась на меня, пытаясь поцеловать и обещая,- в награду за то, что я - «человек»-, сыграть на баяне прямо сейчас мою любимую песню. В первый раз я пытался её отговорить играть во втором часу ночи. Но она всё равно приволокла свой тяжеленный баян… Потом я понял, что отговаривать и не надо. Она и сама, пропиликав несколько нот, скажет, что устала, чтоб я не обижался, что завтра она сыграет мне сколько я хочу, а сейчас спокойно потащит свой баян делать «баиньки».
В следующей большой комнате жила семья Васильевых. Сам, Иов Васильевич, - бывший пожарный, к тому времени уже пенсионер, с приглаженными седыми волосами на огромной продолговатой голове, немаленького роста, но с такой согнутой спиной, как будто у него горб, которого на самом деле не было. Он увлекался канарейками. Позже, когда я подрос и стал бывать на Птичьем рынке, старом ещё рынке, «Птичке», не просто рынке, а, фактически, - клубе по интересам, открытым по выходным, до которого от метро Таганская за пятнадцать минут любой желающий пообщаться мог добраться на автобусе или троллейбусе (в отличие от нынешнего базара, под таким же названием, загнанного мэром Москвы Лужковым со товарищи за тридевять земель, на территорию рынка «Садовод», куда детям и старикам самим и не добраться), то узнал, что кенары моего соседа – одни из лучших певцов чуть ли не во всей Москве. «Во всяком случае не намного хуже моих»,- сообщил мне один из завсегдатаев-«канарейщиков», занимающийся ими с каких-то древних времён. С женой, Марьей Дмитриевной, и дочерью Надей, девочкой лет на пять-шесть старше меня, Иов Васильевич был очень суров. Жизнь в их семье была устроена по «Домострою». Марья Дмитриевна всегда семенила как мышка, говорила обычно тихим сипловатым голосом, мужа называла только по имени и отчеству, даже за глаза. Иногда она выходила на кухню с заплаканными глазами, бывало – и с синяком, но никогда ни на кого не жаловалась. Надя была девочкой вежливой, спокойной, но Иов Васильевич её почему-то наказывал. Иногда она даже закрывалась от него в туалете то ли с учебником, то ли с какой-то интересной книгой. Может быть, читала то, что он ей не разрешал?.. Но мне Надя нравилась. Тем более, что когда она с подругой ходила в кино, то моя мама иногда разрешала им взять меня с собой. Я гордился такой дружбой с девочками старше меня. А они меня опекали, как будто сами они были уже взрослыми… К сожалению, в тот год, когда Надя должна была заканчивать десятый класс школы и собиралась поступать в институт, на неё, шедшую с подругой по Петровке, упала сосулька, сорвавшаяся с крыши дома. И Нади не стало…Лишь тогда я впервые побывал в комнате Васильевых. Но канареек не увидел: чтобы птицы не пели, когда в доме покойница, клетки занавесили материей. После смерти дочери Иов Васильевич стал менее суров. Марья Дмитриевна почти совершенно перестала делать замечания соседке, случайно поставившей на её кухонный стол свою тарелку или чашку. А после смерти мужа – и вовсе сникла. Кое-как разыскала его знакомых любителей канареек, чтобы пристроить осиротевших птиц. Сама стала ходить только в тёмной одежде и чёрных туфлях, а, выходя на улицу, в любую погоду покрывала голову тёмным платком. Потому что утешение находила в церкви и на кладбище, которое стала посещать часто. И не только о дочери, но и о муже вспоминала только светлое.
За Васильевыми, тоже в большой комнате, жили муж и жена Тишины. Собственно, Тишиным был только муж, Иван, -стриженый под Котовского, как принято ныне у бандитов невысокого статуса, или у подражающих им не сильно развитых подростков, а также у молодящихся мужчин. Иван был весёлый, довольно симпатичный и, к тому же на несколько лет моложе своей жены. Работал кем-то на заводе. Любил выпить. Но совсем пьяным я его ни разу не видел. Жена его была ревнива и громогласна; с по-боксёрски перебитым носом. Имя её звучало как-то экзотично: Эмилия… Эмилия Владимировна. А фамилия – под стать имени: Котович. Эмилия Котович! – звучит. Почему-то тётя Миля особенно недружно жила с тётей Маней. И во время их ссоры голос тёти Мили звучал очень громко и грозно. Умерла тётя Миля, когда я, закончив институт, уже работал в Мурманске. Поэже мне рассказали, что и имя, и фамилия у неё были совсем другие, обычные, какие у нас часто встречаются в деревнях средней полосы (откуда и приехали на похороны её родственники). Правда, какие именно, я забыл.
В следующей комнате жила Роза Абрамовна Морген. Правда, назвать комнатой её длинную и узкую каморку, площадью квадратных метров семь-восемь, где помещались только диван, платяной шкаф и стол, можно было лишь условно. До революции, когда всю квартиру снимал инженер-путеец с семьёй, там, вероятно, было помещение для прислуги, а, может быть, и кладовка. Во всяком случае после смерти Морген в её комнату райисполком никого не подселил, и её превратили в общую кладовку для хранения пылесосов, стремянок и прочего.
Роза Абрамовна была довольно молодой большеглазой брюнеткой, с чёрным пушком над верхней губой, ростом повыше всех женщин в квартире, с густыми гладкими волосами, ниспадающими почти до пояса после мытья, когда она их расчёсывала. Иногда она давала подержать мне свою расчёску и даже расчесать её ещё влажные волосы, что мне очень нравилось. В обычное время она укладывала волосы пучком на затылке или сверху, кольцами из двух кос. И сразу становилась строже видом. Как и положено одинокому научному сотруднику, которым она являлась. Работала она, кажется, в каком-то медицинском НИИ. Может быть, имеющем отношение к педиатрии, потому что, вспоминаю, что-то говорила о детях. А, может, потому что сама их не имела, но любила. Ко всему прочему, она иногда выглядела грустной, но почти всегда спокойной. Я ни разу не слышал, чтобы она с кем-то поссорилась или хотя бы возвысила голос.
И, наконец, в последней, шестнадцатиметровой квадратной комнате жила одна Фаина Алеексеевна Алексеева. Её муж умер то ли до моего рождения, то ли до того как мне исполнилось четыре-пять лет– с этого возраста у меня сохранилось в памяти кое-что о соседях, домашних событиях и ёще кое-что о том что произвело на меня большое впечатление, а после пяти-шести лет – и о некоторых важных событиях в общественной жизни, о политических деятелях – вождях, как мы их тогда называли. Во всяком случае, я хорошо помню как мы с отцом и мамой посетили только что открывшуюся станцию метро «Маяковская» с её красивыми «мраморно-железными» колоннами и с таким отполированным полом, что на нём даже было видно какие трусики были на маме и на стоявших рядом с нами тётях. И помню как летели откуда-то сверху,- а мы бросились их собирать,- листовки после перелёта Чкалова, Байдукова и Белякова через Северный полюс в США и после возвращения папанинцев с Северного полюса, и как, вырезав из газеты портрет умершего «вождя» Серго Орджоникидзе, прилепил его над своей кроватью и обвёл чёрным и красным карандашами.
Мне тётя Фаня всегда казалась уже старенькой. Она была маленькая, очень подвижная, каждое утро, как говорили все соседи, начинала с зарядки. А ещё она была доброй-предоброй. Уж сколько я, когда был маленьким, перебил у неё всяких старинных пузырьков из-под духов, которые она давала мне поиграть, открутил фарфоровой китаянке голову, которой та могла кивать, если за неё потрогать, разбил красивую вазу!.. А сколько раз просыпал из круглых железных коробочек из-под чёрной икры булавки и иголки…и потом приходилось ползать по полу и собирать их магнитом… Правда, у тёти Мани я тоже разбил красивый кувшин с выпуклыми черно-белыми уточками на его боках… А у тёти Розы бить было нечего, разве что иногда ронял на пол книги, стоявшие на прикреплённых к стенам полках. У тёти же Мили я почти не бывал, разве что раза два-три, когда ещё с ней жил дядя Ваня. А дядю Васильева я просто побаивался…Даже имя его звучало как-то грозно: Иов!.. Зато с тётей Фаней, когда маме надо было отвезти на работу отпечатанное (она тогда работала машинисткой-надомницей), оставляла меня постоянно. А у той было много чего интересного. Во-первых, мы с ней могли покормить голубей, стая которых слеталась к ней на подоконник, стоило лишь ей высунуться наружу. Некоторые голуби стали настолько ручными, что их приходилось сгонять со стоящего в углу комнаты манекена или с длинного широкого стола, покрытого летним одеялом, за которым тётя Фаня работала…Да, я забыл сказать, что тётя Фаня была женской портнихой. Причём подпольной. Она очень боялась, что её за работой застигнет фининспектор. Поэтому когда к ней на примерку приходила клиентка, то входную дверь, как и на ночь закрывали на толстый, диаметром с палец, длиной более полуметра крюк. Все соседи были предупреждены. И если пришедший или звонящий скажет, что он фининспектор (но какой же так прямо и скажет?) или это будет какой-то незнакомый человек, то надо было предупредить Фаину Алексеевну, чтобы она успела убрать со стола шитьё, а клиентка превратилась бы в зашедшую навестить её подругу. И ещё я забыл сказать, что тётя Фаня была не просто портниха, а портниха очень хорошая. Потому что она шила платья артисткам Большого театра, Валерии Барсовой, жене тогдашнего наркома иностранных дел М.М.Литвинова ( которого позже сменил В.М.Молотов) и даже жене всесильного когда-то наркома внутренних дел карликового Н.И.Ежова, того самого, от которого - «ежовы рукавицы». И которого самого расстреляли , после того как его сменил Л.П. Берия. Удивительно, но после этого к Фаине Алексеевне никто из соответствующего ведомства не приходил… А кому в первую очередь могут проболтаться и сообщить важные тайны жёны ответственных работников? – Ясно кому – маникюрше, портнихе…Пролопушили наши всебдящие наркомы. – Явная недоработка НКВД, к счастью.
Из всех соседей моя мама дружила, пожалуй, только с Фаиной Алексеевной, и, в какой-то мере, приятельствовала с Марьей Гавриловной, хотя с остальными, в силу своего покладистого характера, не ссорилась. Даже с Симкой (младшей дочерью Марьи Гавриловны). С ней она, после того что та в своё время сделала, поддерживала разговор лишь на уровне «да…нет». А сделала Симка вот что. Когда немцы подходили к Москве, Серафима, хотя она тогда и служила в частях московской ПВО, воспользовавшись тем, что мама со мной и Лидой, моей младшей сестрёнкой, находились в эвакуации, отец, поскольку в это время шло перебазирование госпредприятий, заводов, фабрик на восток страны, был в длительной командировке, а Фаина Алексеевна жила у кого-то из своих знакомых, срезала её и наш электросчётчики, взломала двери наших комнат и перетащила к себе наиболее ценные вещи. Это было бы ещё пол-беды, так как впоследствии она подбросила большинство утянутого обратно. Кроме книг. «Полное» собрание сочинений Ленина, первого издания, того, что было в красивых красных переплётах (полным-то и последнее издание не было:о письме Калинину, например, с необходимостью показательных расстрелов кулаков, попов… мы узнали лишь в девяностые годы, когда стало возможным работать с частью архивных материалов), стоявшее у нас в книжном шкафу, она сожгла, чтобы не обнаружили немцы, если захватят Москву…но брошюры того же Ленина, а также Сталина, Маркса, Энгельса, но не в красивых переплётах, а в сереньких обложках,- оставила… Бог с ними. Печально другое. Сокурсник отца по МИИТу (то ли неженатый, то ли разведённый), уходя на фронт оставил у нас на сохранение самое ценное, что у него было: несколько прижизненных изданий Пушкина, с какими-то надписями, возможно с автографами. Книги были не ахти какие красивые и тогда меня мало заинтересовали. Гораздо больше мне понравилось его же шикарное собрание сочинений Пушкина, с массой литографий, цветных рисунков – не помню, то ли в двух, то ли в трёх томах. Там были и какие-то мужчины в военных мундирах, и женщины, то есть дамы в длинных платьях…Отец как-то, пока нас ещё не эвакуировали, показал мне все картинки, сам перелистывая страницы. А ещё интересней мне тогда показался юмористический журнал, кажется он назывался «Будильник». Товарищ отца принес к нам большую связку выпусков этого журнала за несколько лет. В нём было очень много смешных карикатур – голова у человека огромная, а тело маленькое. Рисунков в нём было даже больше, чем текста. Карикатуры были и на царя, и на Керенского, и на министров Временного правительства…И все эти книги и журналы Симка, якобы, сожгла… Сокурснику отца не пришлось переживать о потере: он погиб на фронте.
В марте 1943 года мы с мамой вернулись из эвакуации, с Урала. Фаина Алексеевна уже жила в своей комнате. Одной ей было скучновато и какое-то время спустя она пустила к себе квартиранта, вернее «коечника», студента, а, может быть и аспиранта (ему было двадцать шесть лет, либо тогда, либо когда он поступил на работу –точно не помню) какого-то технического вуза, а свою кровать загородила ширмой. За ней когда-то переодевались во время примерок заказывавшие ей платья клиентки. «Студент-аспирант» был сиротой, родители его погибли в гетто. Звали его Давид Бернштейн. За глаза соседи называли его обычно не Давидом, а Додиком. Был он среднего роста, вида не особенно приметного, тем более что всё время пропадал на занятиях и встречаться с ним приходилось редко…Разве что в квартире появился лишний конкурент на единственные раковину и туалет… Но время шло, Додик взматерел, расширился в плечах (Фаина Алексеевна вкусно готовила), закончил институт и превратился в Давида Евсеевича. Он стал работать где-то в перспективной области – что-то связанное с радиоэлектроникой. Стал неплохо зарабатывать, получал премии за какие-то работы, статьи… Словом, жизнь налаживалась.
Как-то вечером сестра моя уже спала, я тоже собирался «откинуться», мама сидела у настольной лампы, что-то нам зашивала; отец, работавший тогда в Наркомчермете, был в очередной командировке. В дверь тихонько постучали, мама подошла и приоткрыла её. Вошла Фаина Алексеевна и шёпотом спросила: «Оскарушка уже спит?» Я, предчувствуя что-то интересное, навострил уши, закрыл глаза, постарался сделать ровное нечастое дыхание и даже слегка всхрапнул. Мама наклонилась надо мной. - Ничего не заметила, благо свет настольной лампы с металлическим плафоном был направлен вниз, и мы с сестрой находились в затемнении, и так же шёпотом ответила: «Спит. – Что–нибудь надо, Фаина Алексевна? Или что случилось?» - «Случилось,- прошептала та. Хочу с вами посоветоваться». - У меня все мысли о сне вылетели из головы. А Фаина Алексеевна продолжила:«Понимаете в чём дело, Екатерина Алексевна, Давид Евсеич сегодня предложил мне, чтобы мы жили вместе, как муж и жена…А я старше на тридцать лет, даже ещё и с несколькими месяцами…» - Мама немного помолчала, видно, не нашлась сразу, что ответить. Потом сказала:«Я вижу какой он с вами заботливый. И вы с ним тоже…А он что, и расписаться хочет?». - «Бог с вами, Екатерина Алексевна, я никогда на это не соглашусь…Посмешищем в ЗАГСе стать?.. Или подумают про него чего-нибудь нехорошее… Что ему комната моя нужна…» - «Но вам-то с ним хорошо вдвоём?» - «Хорошо. Интересно…Да и зарплату он мне всю отдаёт на хозяйство…» - « Нет, извините, Фаина Алексевна, не могу я совет дать…Человек он хороший, порядочный…Сейчас мужчин, конечно мало. Я знаю, некоторые, уже в возрасте женщины, живут даже почти с совсем мальчишками, по шестнадцать-семнадцать лет…но это всё-таки как-то очень индивидуально…». Тут я как-то не ко времени не сдержал кашля – и Фаина Алексеевна заторопилась. –«Пойду,- шепнула она маме.- Будь как будет. Пусть сам решит, он мужчина…».
В школе я поделился услышанной тайной с товарищем. « Как думаешь, будут они жениться?»- спросил я его. Тот ответил уклончиво, философски:«А кто ж их знает…»
А в квартире вскоре одна соседка, в перерыве между ссорами, заметила другой, что уж больно ласковы друг с другом Додик с Лексевной: «Живут небось?». –«Да пусть их».- ответила вторая. -К этому вскоре все привыкли. Через несколько лет все принимали это как должное и вполне обыденное. Над Давидом Евсеевич, отпустившим модную «артистическую» шевелюру и привыкшим после бритья освежаться дорогими одеколонами, подсмеивались: « Как женщина душится. После него в туалет -то зайдёшь – будто в парикмахерской или в парфюмерном магазине…». Иногда отмечали, что Давид Евсеич, - мужик-то в соку, а у Фаины Алексеевны-де морщинка появилась там, где раньше не было. А порой и завидовали:«Что-то зачастили наши «молодые» по кино да по театрам бегать». Хотя говорилось без злобы, но… как сглазили. К тому времени в квартире поставили общий телефон, в коридоре. И я из Калининграда, куда из Мурманска перевели нашу организацию, в которой мы с женой работали по окончании института, раз в неделю-декаду переговаривался с родителями. Однажды мама сообщила, что на днях Фаине Алексеевне позвонил Давид Евсеевич и сказал, что они разыгрывали на работе театральные билеты и ему достались в Большой театр. Но на сегодня. Поэтому пусть она одевается и подъезжает. А он поедет прямо с работы и будет ждать её у колонн.–Времени оставалось мало. Фаина Алексеевна оделась соответственно Большому, надела туфли на высоком каблуке и, поскольку лифта тогда в доме ещё не было (позже в старинных домах установили лифты в наружных шахтах), побежала вниз по лестнице, на радостях забыв, что ей уже исполнилось семьдесят лет. Нога подвернулась – и она её сломала.
Из Калининграда в Москву я заезжал к родителям, как правило, не менее двух раз в год - при командировках и во время отпусков. Во время одного из приездов я заметил, что за прошедшие более чем десять-двенадцать лет отношения Фаины Алексеевны и Давида Евсеевича как-то изменились и стали напоминать больше отношения сына и матери, тем более, что я впервые услышал, как он, обращаясь к ней, сказал: «мамочка», хотя она, говоря с кем-то о нём, по-прежнему называла его по имени-отчеству. Мама мне подтвердила: «Да. Она даже хотела бы чтобы он женился на ком-нибудь и чтобы у них родились дети… Приглашает в гости своих подруг, у которых есть дочери на выданье. Но ему ни одна не понравилась… Однажды даже намекнула, что ему наша Лиля (так дома называли Лиду, мою сестру, которая младше меня на шесть лет – натуральную голубоглазую блондинку, похожую на нашу маму в молодости) нравится…». – «Ну и что?»,- засмеялся я. –«Она даже, по-моему, немного обиделась, узнав, что Лиля про него сказала:«Фу, какой старик!»
Через сколько-то лет, заехав к родителям в очередной раз, я узнал, что Фаина Алексеевна в своей комнате теперь не живёт: у Давида Евсеевича обнаружили открытую форму туберкулёза, ему дали отдельную квартиру и Фаина Алексеевна теперь живёт с ним.
В свой приезд ещё через несколько лет я застал Фаину Алексеевну дома, в её собственной комнате: Давид Евсеевич умер, причём даже не от туберкулёза, а от рака лёгких. Его квартиру, разумеется, райисполком забрал для следующего очередника. Чувствуя, что скоро умрёт, он оставил Фаине Алексеевне свои сберкнижки с доверенностями и завещание на них, чтобы она могла жить, больше не работая. Потому что прожить на её пенсию было бы невозможно из-за малого общего стажа: большую часть жизни она работала портнихой в частном порядке. Она, конечно, и потом шила, но по мелочам, для знакомых, или консультировала их, либо помогала исправить то, что те «напартачили», так как ничего не делать не привыкла.
После смерти Давида Евсеевича, откуда ни возьмись, вдруг появилась какая-то его родственница, о которой раньше никто и ничего не слышал. Кажется она представлялась двоюродной сестрой и приехала из Запорожья, чтобы получить свою часть наследства. Фаина Алексеевна и приняла её как родственницу и предложила ей забрать половину оставленных средств. Та, разумеется, сразу же согласилась. Соседи, в том числе и новые, появившиеся вместо умерших, осуждали её, говорили что напрасно она это сделала, что завещание и доверенности на неё…Но она отвечала, что той, может быть, деньги нужнее, да и вообще, ей самой много не надо, не так уж долго и осталось. А с собой на тот свет не заберёшь…

P . S . В Калининграде (бывшем Кёнигсберге) климат очень влажный. Наша общая со второй женой дочь, Катя, за три с половиной года своей жизни четырежды переболела воспалением лёгких. Врачи сказали, что ей надо поменять климат. Да и дочери жены от предыдущего брака, Неле, на девять лет старше Кати, смена климата не помешала бы. С моей же работой, связанной с морскими исследованиями, сделать это было сложно. Тем более, что мне оставалось добрать необходимых материалов для защиты докторской диссертации не так уж и много: я планировал защититься в 1974-м или в 1975-м году. Но врачи сказали, что тянуть время - рисковать здоровьем ребёнка. Поэтому выбора не оставалось. К счастью нам повезло. Моему товарищу, с которым мы когда-то в экспедиции жили на судне в одной каюте в течение шести месяцев и ни разу не поссорились, предложили подать документы на конкурс для работы в головном институте в Москве, который координировал исследования бассейновых институтов, в том числе и нашего, Атлантического. Но одновременно у товарища появилась и возможность несколько лет поработать на Кубе. Он предпочёл последний вариант, и я, подав заявление и пройдя по конкурсу, смог вернуться в Москву и продолжать работу по специальности. Но возникала проблема жилья. В Калининграде на тихой улице в центре у нас была хорошая квартира из двух изолированных девятнадцатиметровых комнат, к тому же с застеклённой верандой, которая была и моим кабинетом, и аквариальной, и зимним садом. При этом внизу, как и для каждой квартиры дома, имелся ещё и отдельный подвал... В Москве в 1972-м году, когда всё это происходило, действовало постановление Моссовета:сколько человек въезжает в Москву, столько же или больше обязано выехать. Но в те времена поменять такую квартиру в Калининграде на Москву можно было лишь на комнату в коммунальной квартире. А в комнате, по существовавшим санитарным нормам, удалось бы прописать не более трёх человек. – Квадратура круга! - Чтобы выйти из положения, жена, объяснив ситуацию, попросила бывшего мужа на время прописать их общую дочь в свою калининградскую квартиру, что и было сделано. В Москве я нашёл большую комнату, в которой проживало пять человек, и они с удовольствием решили с нами поменяться…Не тут-то было. Из Моссовета, куда я посылал заявление с просьбой разрешить обмен «пять - на три», этот обмен сделать не позволили, но разрешили вступить в жилищный кооператив (которых в Москве тогда было множество – только выбирай район, поскольку немногие москвичи могли покупать квартиры на собственные средства) и прописать в будущей квартире всех ЧЕТЫРЁХ человек… Вот это информированность! Не то, что у бывших энкаведешников-мясников… Откуда росли ноги – понятно. Все организации, имевшие в своём составе так называемые «первые» (секретные) отделы, курировались сотрудниками КГБ. Последние досконально изучали автобиографии работников организаций и сообщали эти сведения своим коллегам, работавшим в Моссовете и так далее. А в моей автобиографии для прохождения конкурса и было указано, что в нашей семье - два ребёнка… Что разрешили вступить в кооператив – хорошо, мы и так хотели позже это сделать, чтобы у обеих дочек была своя комната. Но сейчас… Переезд в пределах одного города – это, как говорится, - целый пожар. А переезд почти за тысячу километров…контейнеры, грузчики, коробки для книг, багаж, транспорт …Это уже два пожара! Но поскольку в Калининграде я неплохо зарабатывал, тем более, что регулярно ходил в моря, деньги на переезд и на жизнь, пока жена не устроится в Москве на работу, были. Но…не та сумма, которой хватило бы на первый взнос в кооператив за трёхкомнатную квартиру. Пришлось срочно влезать в долги. - И всё равно, к полученному надо было добавлять более тысячи рублей – почти три мои месячные зарплаты. А где это взять? И на что после будем жить?..
Жарким летом 1972 года, когда Москву заполонили дым и гарь от горевших в Подмосковье торфяников, я сидел в комнате у родителей, одуревший от обзванивания в течение всего утра всех жилищных кооперативов Москвы, в поисках наиболее низкого первоначального взноса. – С трёхкомнатоё ничего не получается. Встать в очередь на двухкомнатную?.. Но девчонки подрастут, выйдут замуж…Вернувшись из магазина, в поисках моей мамы зашла Фаина Алексеевна. Я сказал что родители пошли подышать на Патриаршие пруды, там продувается ветерком и запах гари не так чувствуется. - « Да,- согласилась она,- там, можно в случае чего и на другую сторону пересесть. Днем свободных скамеек больше. А ты чего с ними не пошёл?» - « Мне на cледующей неделе надо уже обратно. А я пока ничего не сделал » - « Ты же звонил, когда я уходила. Мне мама сказала , что нашёл хорошее место, рядом лес и озеро…Прелесть». – «Договорился. Завтра поеду посмотрю, что у них там за двукомнатные квартиры». – « А что трёхкомнатные все разобрали?. –«Да нет. Есть ещё. Но не получается…». - « Как не получается? Вам надо обязательно трехкомнатную. Может ёще и третий ребёнок будет. Вам теперь мальчика надо. Если не хватает денег, я тебе добавлю. Только обязательно трёхкомнатную!..» -« Но мне много нехватает, больше тысячи рублей…»- замялся я. –«Завтра утром схожу в сберкассу и принесу. Но только чтобы обязательно трёхкомнатную…».
Наутро Фаина Алексеевна принесла мне полторы тысячи рублей. А когда я сказал, что мне хватит и тысячу двести, возразила :« Бери, бери всё. Ты ещё не знаешь как у нас здесь бывает, то туда, то сюда, только успевай добавлять. А мне их что, солить что ли? У меня всё что надо – есть». Когда я попытался написать ей расписку, она обиделась чуть ли не до слёз. Отняла её у меня и порвала. Я сказал, что в конце октября мы уже переедем в Москву и после Нового года сможем ей возвращать частями… - «Ладно, ладно,- махнула она рукой. Успеете ещё отдать, я умирать пока не собираюсь...» Долг я ей отдавал больше года, после зарплаты, по семьдесят – сто рублей. И каждый раз она не хотела их брать, говорила что нам нужнее, надо покупать мебель, холодильник… Приходилось класть деньги в карман её фартука. Лишь когда я сказал, что через год – два должны подойти наши очереди на мебельную стенку и на холодильник (на которые в те годы приходилось записываться заранее, потом регулярно ездить на перекличку, чтобы не вычеркнули из очереди…) и тогда я, если раздам долги, смогу снова одолжить деньги, она смирилась…
Фаина Алексеевна умерла, когда меня в Москве не было. Сейчас уже точно не помню:то ли находился в Калининграде, куда часто ездил в командировки, то ли в морской экспедиции. В последней, в 1974-м году, до Фолклендских о-вов, мы были в море шесть месяцев, да перед ней, дожидаясь в Клайпеде выхода судна из ремонта, – ещё несколько недель. Перед смертью Фаина Алексеевна совсем ослабла, слегла, не могла вставать с кровати. Но всё же нашла в себе силы составить завещание, чтобы остающиеся на её сберегательной книжке несколько тысяч рублей смогли разделить пополам ухаживавшие за ней моя мама и новая соседка.
Своего партнёра по жизни, намного младше её, Фаина Алексеевна пережила на несколько лет.
Такова жизнь, дамы и господа-товарищи.

Март 2007

Часть 1   Часть 2   Часть 3